Софья Петровна. Спуск под воду. Прочерк - Лидия Корнеевна Чуковская

А, здрасти…

…Но то было уже в мой последний приезд, уже в 39-м. А сейчас у нас тянется и тянется 38-й – тот, который тридцать седьмой. Мирон еще не лежит, а свободно ходит, даже бегает, горло совершенно нормальное, мы сидим на камнях поодаль друг от друга и играем в гаданье: у него на коленях Фет и Некрасов (случайные томы из санаторной библиотеки), и мы по очереди загадываем страницы и наобум тыкаем пальцем в открывающиеся строки. Пытаем будущее. Я все боюсь, что Мирон наткнется на некрасовские “Последние песни”:

Я взываю к русскому народу:

Коли можешь, выручай!

Окуни меня в живую воду

Или мертвой в меру дай, —

но нет, к счастью, нет, ему выходит у Некрасова всего лишь:

Не чета Александру Сергеичу:

Он частенько на водку давал, —

а у Фета:

Ель рукавом мне тропинку завесила…

Мирон захлопывает обе книги и оглашает собственное сочинение:

Перед тем как дуба дал,

Ел котлеты и гадал…

“Доблесть острот”… Двустишие невеселое, но все же озорное, лихое – нечто вроде считалки или дразнилки для смерти.

(Какой Некрасов, какой Фет могли нам предсказать наше будущее? Или даже – наше прошедшее? Однообразное при разнообразии гибелей?! Ну хотя бы – как погибнет Мирон? Смерть настигнет его весьма своевременно: еще до того, как Крым в 42-м будет захвачен немцами, а немцы покончат с туберкулезной бациллой, аккуратно перестреляв всех больных на южном берегу Крыма. Значит – и на “волшебной горе”, в Долоссах. Родители же, отец и мать Мирона, которых мне поручено было отговорить от поездки к умирающему сыну, – они и на могилу к нему не приедут: сами лягут в могилу, сраженные голодом в осажденном Ленинграде. Какой Некрасов, какой Фет могли предсказать нам июнь 41-го – и все последующее? Да и предыдущее? Митину гибель по образцу гибелей тридцать седьмого?)

Но последующее воспоследует. А (сейчас я не помню, когда? до Ялты? после Ворзеля? или наоборот, осенью 38-го?) я получила наконец примечательное письмо от Корнея Ивановича. Среди забавных историй о Люшиной кошке, мельком, в виде некоей городской сплетни, обронена была такая фраза: “представь себе, Петр Иванович остепенился и не зарится более на чужих жен”. Затем шли крупные Люшины буквы: “Мама, приезжай скорее” – а под ними мелкие Корнея Ивановича:

“Подожди моего нового письма”.

Петр Иваныч – такова была условленная между мною и отцом кличка НКВД. Означать эта фраза могла только одно: высылать жен с места их постоянного жительства перестали. Другой какой-нибудь ярлык, на меня наклеенный – например: “член вредительской группы Маршака” или, в далеком студенческом прошлом, “член анархистской группы”, – оставался, конечно, в силе, но ведь оба оставались в силе, где бы я ни находилась, в Киеве, в Ялте, в Ворзеле или в Ленинграде, это уже “собственное дело”, а не “по линии жен”. Да и вообще, если отменены аресты и ссылки неуехавших жен, значит, там, “наверху”, что-то переменилось.

“Все мужчины обманщики том числе Петька” – такую телеграмму советовал мне послать Корнею Ивановичу Мирон, когда я в зашифрованном письме сообщила ему полученное известие.

Конечно, эту доблестную телеграфную остроту я не отправила, но с жадностью ждала от Корнея Ивановича обещанного следующего письма. “Наверху”, как я узнала позднее, действительно произошли в ту пору перемены: вместо Ежова Сталин для продолжения расправы с… (не могу точно определить – с кем) назначил Берию. Расстрелян ли был Ежов? по всей вероятности, да, – но Берия, продолжая ту же деятельность, внес в нее некое своеобразие, сказавшееся, среди многих судеб, и на моей судьбе. Тех женщин, которые уже попали в лагерь в качестве “жен”, – оттуда не освобождали. Но беглых, вернувшихся на прежнее место, более не преследовали. Удрала вовремя – твое счастье; спаслась – живи и дальше дома. Носились также слухи, будто Сталин на каком-то собрании сказал о Ежове: “он перебил мне кадры”. Не значит ли это, что интеллигенцию истреблять перестанут? Хотя бы на время? И уж совсем невероятное: носились слухи, будто некоторых людей из тюрем выпускают! Просто выпускают на волю!

Осенью 1938 года Корней Иванович вызвал меня в Ленинград. Монолитный тридцать седьмой – он же 38-й – на наших глазах превращался в прихотливый и причудливый 39-й. Он не был ни лучше, ни хуже – но другой. Следовало срочно испробовать его новизну в новых попытках спасти Матвея Петровича.

Загородный 11, кв. 4

1

Вернувшись в Ленинград осенью 1938 года, я не сразу взяла Иду и Люшу к себе. Надо было сперва разобраться в новых оттенках действительности и понять, в самом ли деле и в какой мере и в каком смысле остепенился Петр Иваныч.

Ида и Люша, проведя две недели вместе с Корнеем Ивановичем на Оке, теперь жили под Ленинградом, в Тарховке. Я к ним не поехала, а прежде всего отправилась на разведку к Пяти Углам. Поднялась на третий этаж. Печатей на наших дверях уже не было. Я открыла своими ключами замок и вошла. На вешалке мужское пальто. В Люшиной детской – пусто, ни шкафа, ни кровати, ни полок, ни игрушек, ни книг, ни занавесок на окнах. Одни котята под потолком. В моей комнате стоит мое бюро, на опустошенных полках свалено около двух сотен книг (преимущественно почему-то английских), штор нет, но электрический камин цел. Из передней исчез большой платяной шкаф со всеми моими, Люшиными, Митиными, Идиными, Маттиными вещами, из кухни – обеденный стол, кастрюли, столовый сервиз. Я подошла к дверям Митиной комнаты. Печати сорваны, но в дверь врезан замок, и она заперта.

Постояв в пустоте Люшиной комнаты, я решила пойти в домоуправление. Показаться там. Задать им любой пустяковый вопрос, только бы они намотали себе на ус: я вернулась, я в Ленинграде. Если Петр Иваныч поджидает меня – домоуправ сразу даст ему знать. На то и домоуправ. Если же более не возбраняется “женам” оставаться в Ленинграде – за мною никто не явится и, переждав недельку-другую, я возьму Иду и Люшу к себе.

Я зашла в домоуправление, неопределенно поздоровалась и, ни к кому не обращаясь, спросила, не знает ли кто, где помещается ближайшая сапожная мастерская. “Угрюмый подлец управдом” (строка Олейникова) угрюмо ответил мне, что насчет сапожника ему ничего неизвестно, а вот уезжать из своей квартиры более чем на полгода, не предупреждая