Реквием - Гирдир Элиассон

жесткая, и от этого краска ложится полосами, гораздо больше, чем от обычной кисти, но, в общем, получается неплохо. Сегодня забор вокруг дома под цвет гор, только завтра горы наверняка будут другого оттенка. Они его вечно меняют, словно женщина, которая пробует то один, то другой оттеночный шампунь, потому что ей никогда не нравится цвет собственных волос.

Если мне когда-нибудь придется рекламировать посудные щетки, непременно упомяну, что ими можно еще и красить.

Управившись с починкой, гордо смотрю на проделанную работу, хотя у меня от нее все пальцы распухли, а два ногтя почернели. К счастью, попал не по той руке, которой пишу: ею я держал молоток. Сажусь с чашкой кофе на солнышке на заднем дворе, открываю записную книжку и начинаю набрасывать. «Этюд для виолончели, пилы и молотка», — пишу я вверху страницы.

* * *

Когда в пятницу утром я иду в лесничество (я знаю, что там растет можжевельник), встречаю по дороге черный пикап, на котором ездит начальник местной администрации. Сам он одет в черный костюм, вместе с ним в машине, на передних сиденьях, еще двое, тоже в темном. Я смутно различаю их за тонированными стеклами. Едут на «додже»; этот автомобиль даже я узнаю. Такой был у моего дяди, отцовского брата. С начальником местной администрации я встречался лишь один раз: он разговорился со мной на причале, когда я удил рыбу старой удочкой Андрьеса.

На платформе стоит что-то длинное, укрытое темно-зеленым брезентом. Дорога, ведущая в лесничество, потом тянется еще на несколько километров до аэродрома. И тут я понимаю, что это за груз: тело владельца магазина, скончавшегося в Зальцбурге, доставили самолетом. Мне представляется, как он лежит в этом гробу: усы вычищены, сам он принаряжен. Конечно, он планировал вернуться из своего отпуска иначе, но кто сказал, что жизнь справедлива, и никому не ведомо, где его ждет ночлег. У меня снова возникает смутное ощущение, что мне будет не хватать его в магазине. Когда машина проезжает мимо того места, где я стою на обочине, все трое разом поднимают руки; с пассажирской стороны окошко открыто, и мне видно лучше. Три руки. Двух остальных пассажиров я, хоть убей, не знаю. Начальник администрации сидит за рулем в солнечных очках, хотя солнца нет, а стекла в машине затемнены.

Я провожаю пикап взглядом, смотрю, как колышется брезент и как то, что скрыто под ним, слегка вздрагивает на ухабистой проселочной дороге. Здесь явно прохладнее, чем в Зальцбурге, так что, если разобраться, это место для него даже лучше, достаточно вспомнить, что писал Моцарт в своих письмах. Я помню его письма отцу об этом городе, который он ненавидел больше всех других мест, и решил, что никогда туда не поеду. А сейчас, после встречи с человеком, чья поездка в Зальцбург добром не кончилась, меня туда тем более не тянет.

Но как бы то ни было, мне надо решить, идти ли на похороны, — ведь в магазине непременно вывесят объявление о них, вот тогда и посмотрю…

*

Лесничество расположено наверху подгорья, над поселком, тянется по небольшим холмам, а посередине там маленькое кристально-голубое озерцо — словно глаз. На информационном стенде у забора написано, что первые деревья здесь были высажены в 1951 году. Сначала участок занимал тридцать пять гектаров, а потом постепенно расширялся, и сейчас площадь посадок занимает целых восемьдесят гектаров. Это не бог весть какая обширная территория, но хоть какая-то. На стенде есть карта тропинок, которую я по привычке тщательно рассматриваю. В этом небольшом лесу проложено на удивление много тропинок; карта напоминает чертеж галактик. Как только я ступаю за калитку, под сень деревьев, мне становится легче. Все города забыты, зелень деревьев снимает все, что накопилось на душе. Неудивительно, что прогулки в рощах официально признаны полезными для здоровья. Как деревьям удается так влиять на человека — другой разговор, это тема сложная. Я чувствую, как это на меня влияет, но совершенно не понимаю принципа действия. Чтобы пить, не обязательно быть искусным пивоваром.

Тропинки здесь в основном посыпаны опилками, но есть и просто земляные. Немного погодя я дохожу до озерца, которое лежит как в доке, на холме, поросшем лесом, и глядит в небеса. По его берегам растут деревца, напоминая ресницы. У дальней оконечности озерца, у самой воды, — скамейка. Я подхожу к ней и сажусь. Достаю записную книжку, на миг прислушиваюсь к шелесту листвы в утреннем ветерке, а потом принимаюсь делать заметки.

Через некоторое время я чувствую, что устал. Ночью спал плохо, все время просыпался, и одеяло намокло от пота. Мне было нехорошо, не знаю почему. И вот я укладываюсь на скамейке, растянувшись во весь рост, укрываюсь дождевиком, словно брезентом, и лежу; некоторое время смотрю в небеса, так же, как озерцо, а потом закрываю глаза.

А озеро не спит. Оно мой третий глаз.

Я засыпаю и сплю — часа два или три. Проснувшись, я сам толком не могу этого сказать: по солнцу время определить нельзя, телефон я оставил дома, а часов не ношу. Не хочу слишком много знать о времени. Оно идет себе и идет, причем слишком быстро. Не желаю бегать за ним как собачка. «Время — старый лысый обманщик», — сказал английский поэт Бен Джонсон и был прав. В конце концов он всех нас обманет, глазом не моргнув.

* * *

Случилась катастрофа. Я потерял записную книжку со всеми моими набросками. Я обнаружил пропажу вечером, по возвращении из лесничества, когда в прихожей потянулся в карман дождевика, чтобы перечитать кое-какие записи. Но там было пусто. Я для верности поискал во всех других карманах, а потом перерыл весь дом, но ее нигде не было. Мне стало ясно, что я обронил ее в лесу, очевидно, когда решил прилечь на скамейке. Скорее всего, она выпала из кармана, пока я спал. Состояние моей души, когда я понял это, не поддается описанию. Ночью я спал ужасно, еще хуже, чем накануне (хотя и тогда мне спалось плохо), я все время просыпался, а когда удалось забыться сном, мне приснились книги, которые горели, а я пытался спасти их из огня, но только обжег пальцы, а вытащить не успел, лишь беспомощно стоял, глядя, как они, со всем их содержанием, превращаются в пепел.

На следующее утро я первым делом отправился в лесничество — в этот раз поехал туда на машине. По дороге мне никто не встретился, и у калитки другие автомобили не стояли. Я поспешил сквозь