Реквием - Гирдир Элиассон

„кофейную кантату“, как Бах?» — на миг задумываюсь я, но отгоняю эту мысль. В музыке я приверженец малых форм, хотя пробовал силы и в другом. Мой ориентир — Сати. Когда я думаю о нем, как будто вспыхивает лампочка и, словно по мановению волшебной палочки, у меня возникает идея короткой мелодии для скрипки и банки из-под кофе. В аннотации я специально подчеркну, что банка должна быть совсем пустая, а ложка — именно серебряная, и ей надо отбивать такт по крышке банки. «Лучше всего — из-под „Максвелл Хаус“», — пишу я над нотами на странице.

И в самый разгар мелодии, которую я слышу внутренним слухом, — звонок в дверь. Как вторжение в мое медитативное состояние. И снова звонок. Тут я понимаю, что это почтальон. Он всегда звонит дважды. Я иду открывать дверь.

— Вам посылка, — говорит он и поясняет: — Она в щель не пролезала.

Я благодарю, беру посылку, завернутую в коричневую бумагу, как и подобает посылкам. Почтальон разворачивается и выходит из калитки, где садится на свой велосипед. Он машет мне на прощание — всего один раз. И скрывается за углом.

Вношу посылку в кухню; она тщательно заклеена, приходится разрезать скотч ножом. Когда я снимаю обертку, под ней оказывается то, что я и предполагал, — книга. «Жизнь Ференца Листа». Отправитель не указан, а я такую книгу точно не заказывал. Я даже особенно не увлекаюсь Листом. Мне он всегда казался эдаким матросом, склонным в своей музыке к дешевым фокусам.

Я некоторое время сижу на кухне и листаю книгу. Она весьма толстая — 603 страницы. В нее не вложено никакой записки, которая поясняла бы, откуда она приплыла мне в руки.

C

* * *

Вчера вечером у меня состоялся телефонный разговор, который полностью перевернул мою жизнь. Как будто мне было мало утраты большей части моего существования, заключавшейся в записной книжке, — несколько трелей телефона окончательно выбили у меня почву из-под ног.

Звонила Анна. Я тотчас услышал по ее голосу, что дело неладное. К счастью, она сразу выложила суть дела.

— Йоунас! — сказала она.

— Да? — ответил я.

— Я стала встречаться с другим человеком.

Кажется, я долго молчал, потому что она вдруг спросила:

— Йоунас, ты тут?

— Да, — наконец выдавил я. Но все-таки не был уверен, что я тут или вообще где-либо. Моя голова походила на пустое складское помещение без окон, в котором выключили все лампы.

— К этому все и шло, Йоунас, — ласково произнесла она, словно разговаривая с ребенком.

— Понимаю, — ответил я. Больше мне ничего не хотелось говорить. Больше я ничего не мог сказать. И все же я знал, что она права: к этому все и шло. Все это время мы были супругами. И все же большую часть этого срока истратили на промежуточные состояния — когда находились каждый в своей части страны или даже в разных странах.

— Кто он? — спросил я затем.

— Ты с ним не знаком, — ответила она.

Не знаю, может, она так сказала, полагая, что мне станет легче, если это будет не кто-то из моих знакомых, — но не уверен. Может, для меня было бы проще, если бы знать, кто он. В старину, когда колдовство применялось, чтобы облегчить плавание в житейском море, для колдуна решающее значение имело имя того, на кого направлено колдовство, а если он не будет его знать, то не справится, и все рухнет. Вы не подумайте, я не собираюсь применять против нового возлюбленного моей жены какие-нибудь техники вуду, но все равно, было бы лучше знать, что он за человек.

Помню, как впервые повстречал Анну. Это произошло в июле, мы были в баре в городе Акюрейри, где оба подрабатывали летом. Я сразу обратил на нее внимание, когда она показалась в дверях, и вскоре после того, как подошла к стойке бара, приблизился к ней и завязал разговор, а это я делать не привык и, если честно, не умел. В грохоте музыки было непросто расслышать, что она говорила, но сейчас, когда я вспоминаю тот день, понимаю, что эта дискотечная музычка стала нашим с ней свадебным маршем. Донна Саммер стала современным Мендельсоном. И тут все решилось — на том самом месте. По крайней мере, так мне кажется спустя годы.

— Он с твоей работы? — спросил я Анну после другой неловкой паузы.

— Да, если тебе так хочется знать.

— Значит, вы с ним уже давно были знакомы?

Видимо, у меня в голосе прозвучали сердитые ноты, потому что она замялась с ответом.

— Неважно, Йоунас, — наконец проговорила она.

— Ну, это ты так считаешь, — ответил я.

Я подумал о ребенке, который у нас был, но которого все же не было, и о том, что все, наверное, сложилось бы иначе, если бы события не получили такого развития. За несколько лет мы быстро отдалились друг от друга, а когда потом попытались сблизиться, для обоих это оказалось сложно, чтобы не сказать — невозможно. Но мы продолжали отсчитывать день за днем, потихоньку, как все. И мне никогда всерьез не приходила в голову мысль, что все может закончиться вот так.

В этот вечер мы больше не разговаривали. Я положил телефон на кухонный стол. Последние лучи солнца косо падали на столешницу и освещали спинки алых стульев. При таком освещении они были похожи на языки пламени. Но это пламя умирало и в конце концов совсем потухло. Я открыл записную книжку, как обычно лежавшую передо мной на столе, и, словно во сне, записал несколько созвучий. Нотные станы я, по обыкновению, заранее начертил по линейке на всех страницах.

«Похоронный марш», — написал я сверху, а потом добавил: «для начинающих». Вступительные ноты были мрачными, и к ним примешивались чужеродные, но такие узнаваемые звуки звонящего телефона, который и принес мне эту весть от Анны. «Посвящается Ференцу Листу», — приписал я под заголовком. В последние дни я читал его биографию, которая пришла ко мне столь загадочным образом, и она, на удивление, захватила меня. Этот композитор, который всегда находился где-то на периферии моего внимания, а вовсе не в центре, вдруг стал для меня много значить. Постепенно я осознал, что у Листа была не одна, а много граней, причем некоторые малоизвестные были даже лучше, чем прославленные. Например, его «Размышления» для фортепиано, относящиеся к его позднему творчеству, — полная противоположность тем фейерверкам, к которым он был склонен в молодые годы. И его взаимоотношения с женщинами тоже представляли интерес — возможно, не