Реквием - Гирдир Элиассон

в последнюю очередь в свете того, что я сейчас переживал сам. Сердечные дела композиторов — это всегда что-то своеобычное. Особенно если композиторы — оба действующих лица, как, например, супруги Шуман. Тогда все происходит на повышенных тонах — и добром не кончается.

В этот августовский вечер кухню постепенно охватывали сумерки, но я не замечал их. С силой нажимал на карандаш, будто снова стал школьником — младшеклассником, сосредоточился на писании.

Лишь когда я закрыл записную книжку и встал, этот телефонный разговор наконец, как говорится, «осел» во мне. Правда, осел он на такую глубину, что мне пришлось в поисках опоры ухватиться за спинку ближайшего стула, и на миг мне показалось, что сквозь окно в кухню хлынули морские волны — что я в кают-компании тонущего корабля и пути к спасению отрезаны, а спасательного круга нет. Меня начало грызть подозрение, что капитан уже давно покинул борт. Корабль этот был круизный, и на корме до сих пор стояли несколько скрипачей и играли, но знали, что скоро их струн коснется море, смычки намокнут и будут пилить под водой, пилить, пилить… Самое удивительное — я был уверен, что играли они Листа; мне казалось, я слышу эту музыку внутри себя и узнаю ее.

А потом все захлестнули пенные валы.

* * *

Я не стал спрашивать Анну, не она ли прислала мне биографию венгерского композитора. Но я знаю, что́ бы она ответила, если б я спросил: «Ко мне тут по почте Лист пришел. Это от тебя?» Сначала бы рассмеялась коротким светлым смехом, как обычно, когда что-то казалось ей забавным, а потом сказала: «Я тебе никаких листьев не посылала».

Книгу я дочитал уже до середины, и она чем дальше, тем интереснее: и сам материал, и то, как он подается. Порой мне кажется, что автор слишком сбивается на научный стиль, но как будто всегда вовремя спохватывается и мигом сам выправляет курс. А впрочем, мне сложно полностью сосредоточиться на чтении. Я много думаю об Анне и о нашем браке, которому пришел конец, хотя формально он еще в силе. А как известно, форма без содержания — ничто.

По утрам я по-прежнему пытаюсь сидеть на кухне и записывать в книжку мелодии, которые витают в воздухе и ждут не дождутся, что я их поймаю. Они имеют обыкновение на миг зависать как колибри, и так их легче всего ловить.

Сочинение «Похоронного марша» дается мне с трудом: местами он напоминает искаженный свадебный марш. Если Мендельсон узнает, как я обращаюсь с его творением, он в гробу перевернется! Впрочем, ему не привыкать, с течением времени великое множество пианистов калечило его музыку на стольких же свадьбах. Сегодня у меня получается записать лишь несколько нот, а в остальном состояние у меня какое-то замершее: и в жизни, и в музыке.

Дожди идут непрерывно уже несколько дней, в поселке пасмурно, и если смотреть отсюда, со склона горы, то ни души не видно. Порой, когда я по утрам выглядываю в окно кухни, мне кажется, что жители отсюда ушли, — я остался один, и под всеми этими крышами больше никто не живет.

Мы с Анной не разговаривали с тех пор, как она позвонила, чтобы сообщить мне о том, что у нее другой. Я однажды пытался звонить ей, но она не ответила, пришлось удовольствоваться тем, что промямлил сообщение на автоответчик. Мне показалось, что у всех моих слов звучание в итоге вышло полое и фальшивое, так что я даже обрадовался, что она не взяла трубку. На самом деле я тоже не был готов к каким-либо разговорам. К тому же она не раз напоминала мне, что я имею привычку молчать обо всем самом важном. Очевидно, так оно и есть. Без сомнения, если бы у меня появился выбор, непременно предпочел бы ноты словам. Иной вопрос — важны ли эти ноты для кого-нибудь еще, кроме меня, действительно ли они что-то говорят. Разумеется, нет, пока их никто другой не слышит. А у настоящих композиторов говорят, но я, вероятно, никогда не смогу считать себя таковым. Просто черкаю ноты на листке, точно так же, как кто-нибудь на досуге собирает пазлы. И неважно, что картинка состоит из двух тысяч деталей и сказочно красива, ей никогда не стать ничем, кроме параллели к реальности или ее копии, но никак не самой реальностью.

* * *

Я все-таки пошел на похороны, которые проходят сегодня, в пятницу, в 13:30. Погода восторгов не вызывала, а повод — тем более. Горы окружал плотный кокон тумана. И с небес время от времени падали капли. Я спустился с горы к церкви, стоящей на самом берегу, и поверх одежды на мне был дождевик.

По-моему, в церкви собрались почти все жители поселка, а также большинство окрестных хуторян. В первом ряду справа сидел художник, переключившийся на выращивание моркови. Разумеется, с владельцем магазина его связывали торговые отношения: тот когда-то с гордостью сообщил мне, что для него важно всегда иметь в продаже свежие овощи «прямо с фермы». Это словосочетание меня всегда раздражало, подозреваю, что выдумали его в рекламном агентстве такого же калибра, как то, в котором кормлюсь я. Эти слова помпезны, но при этом в них есть что-то как раз непрямое. Как будто между городом и сельской местностью добавили еще одно звено, увеличили дистанцию (а она уже и так огромна) еще на шаг. Хотя не знаю… Это просто мое ощущение.

В общем, там собрались почти все. Кто держит магазин в маленьком населенном пункте, может быть уверен, что на его похоронах соберется большинство жителей. Ведь продукты покупают все. Гроб, по обыкновению, стоял посреди церкви, но меня ошеломил его цвет: ярко-желтый. Я раньше не видел желтых гробов. А этот был желт как подсолнухи у Ван Гога. Не знаю, что это должно было символизировать и было ли это распоряжение самого покойного (разумеется, еще при жизни, а не во время спиритического сеанса — хотя почему бы и нет). Но еще больше меня поразило, что никто, казалось, не обращал ни малейшего внимания на цвет гроба. В этих краях все гробы красят в яркие цвета? Ответ мне неизвестен, ведь это были единственные похороны, на которых я побывал здесь. Может, желтый символизирует солнце в Зальцбурге в тот последний день его отпуска, который стал последним и в его жизни? На следующий день он собирался лететь домой, но судьба распорядилась так, что полетел позже, причем сам не