Реквием - Гирдир Элиассон

теперь принадлежит только ей), но она по нему не отвечает, а в мобильнике у нее всегда автоответчик. Похоже, она не желает со мной разговаривать, считает, что пока это обсуждать не нужно. Однажды вечером я взялся было писать ей имейл, но все удалил, написав несколько абзацев. Мне показалось, писать обо всем этом не имеет смысла.

Что есть, то есть.

Я до сих пор не решил, как долго еще пробуду здесь. Недавно звонил Андрьес, желая удостовериться, что я сделал все, как он просил, и после моего уверения, что все добросовестно исполнено, он остался доволен, намекнув, что, если я захочу, могу остаться здесь подольше — даже на долгое время. Но тогда это самое, насчет Анны, еще не всплыло, а сейчас он, скорее всего, знает и как отнесется к моему пребыванию здесь — вопрос. Может, захочет, чтобы я платил ему за прожитье, раз уж я ему больше не родственник, или вовсе меня выгонит — как знать. Но сейчас не хочу об этом думать.

Пока я здесь — я здесь.

Каждый день ко мне приходят какие-нибудь звуки, я записываю их — или за кухонным столом, или на коленке, если они застигают меня на улице. Некоторые из них, пока долетают до меня, уже выбиваются из сил и умирают рядом со мной, подобно стае майских мотыльков, а у иных жизненной силы больше, и они дольше выдерживают до тех пор, пока у меня доходят руки перенести их на бумагу. А будет ли их жизнь продолжаться там — это другой вопрос. Выяснится позже, когда я стану разглядывать их сквозь микроскоп исследователя — так сказать, глазами энтомолога.

Времени на все это у меня больше, чем прежде. Я отказался от заказов на множество рекламных текстов, хотя деньги для меня, конечно, были бы не лишними, а рекламному агентству передал, чтобы не ждали меня в ближайшее время. Начальнику сказал, что сейчас не в форме для слов. Ему такое выражение показалось странным, и он спросил, не хочу ли я тогда взамен сочинять музыку для рекламы. Это показалось мне ударом ниже пояса. Однажды, когда мы, сотрудники агентства, развлекались вместе, я наедине поведал ему, что сочиняю музыку, но не хочу смешивать это занятие с другими, тем более с рекламой. Так что, когда он задал мне этот вопрос по телефону, я не стал отвечать, — но, может, ему просто хотелось меня лишь поддеть. Ему, разумеется, уже слегка надоело, что не получится во всем на меня рассчитывать, что я буду сдавать ему тексты и концепты, как другие сотрудники. Он не стал намекать, что уволит меня, если я как можно скорее не вернусь, но в его голосе слышался смутный упрек, когда он спросил, как долго я еще собираюсь пробыть, по его выражению, в «ближневосточных краях». Я никогда не слышал, чтобы Восточные фьорды так прозывали, и это показалось мне остроумным, но я постарался отвечать осторожно и не называть конкретных дат. А про себя прошептал: «Тысячу и одну ночь!»

*

Солнце уже давно не показывалось. Сегодня утром я выносил мусор в бак в углу двора перед домом, и так совпало, что сосед из дома к западу от моего тоже вышел выкидывать мусор в свой бак.

— У желтенького сейчас отпуск, — крикнул он мне.

— А? — не понял я. Только что проснувшись, я еще толком не установил связь с действительностью. И хотя я в каком-то смысле композитор, но на удивление часто «не попадаю в ноты» в бытовых разговорах. Как будто для таких нот у меня специальную антенну забыли установить.

— Ну, солнце, — пояснил он. — Его совсем не видать.

— А, вот вы о чем! — ответил я, всей душой радуясь, что наконец понял смысл слов.

— Лето было какое-то бледненькое, — сказал он.

— Это точно, — согласился я.

На миг я засомневался, не надо ли прибавить еще что-нибудь, но не стал.

Мы оба почти одновременно бросили свои пакеты с мусором в баки, и когда крышки захлопнулись в такт, мне пришел в голову звук ударных в симфоническом оркестре, я поспешил в дом, больше ничего не сказав соседу. Молниеносно записал в книжку то, что услышал. Вдруг это станет началом чего-нибудь. Я был толком не уверен. От мусорного бака к рапсодии — никому не ведомо, как будут развиваться события. А в обратную сторону могут еще быстрее: от рапсодического настроения — до такого, что прямо хоть в бак!

* * *

Наверное, мне следовало бы сочинить музыкальное произведение, посвященное Анне, — как в свое время Иоганн Себастьян ее тезке. Но когда я задумываюсь об этом, то не слышу никаких нот, а только ощущаю смутную боль — словно бы приглушенную или задавленную каким-то грузом, которого я не могу постичь и над которым не властен.

Дни проходят, солнце вернулось, но сейчас оно как будто не трогает меня, не проникает, так сказать, в нутро (каким бы оно ни было), когда я сижу в саду с записной книжкой. Соседка больше не подходит к моему забору, хотя и видит меня во дворе, и даже словно не замечает меня, если я ей киваю. Может, считает, что Андрьес не приезжает из-за того, что дом занял я. Но ей бы надо знать, что это не помеха: ведь дом принадлежит ему, и он может жить здесь одновременно со мной или велеть мне уехать. Так что если он не приезжает, то причина не во мне. По-моему, на склоне лет, в своем зрелом возрасте, он испытывает к родному поселку какие-то весьма сложные чувства, и эта женщина, несомненно, играет в этом определенную роль. Я выяснил, что она тоже здесь родилась и в молодости водила дружбу с Андрьесом, но, когда тот уехал, их отношения распались. Когда же он построил себе дачу, искра разгорелась вновь, и эта женщина сняла дом по соседству — в то время поселок уже дотянулся до дачных мест, а она уже была в разводе. А потом вроде бы все опять угасло, но уже у него.

*

Я проснулся от пения птицы в саду: не узнаю, что это за вид, — видимо, какая-то пролетная. Я слушаю ее трели — вверх, вниз — и постепенно осознаю, что мог бы где-нибудь использовать это пение, раз уж я смягчил требования к происхождению мелодий, которые записываю в свою книжку. Теперь мне кажется верным мнение Стравинского, что птичье пение не собственно музыка, и чтобы оно ею стало, его надо обработать. Тем самым Мессиан