Седой жених и другие рассказы - Франк Ведекинд

Другие мужчины хотят слышать всегда одни комплименты и, если им не говорить приятных вещей, заставляют молчать. Видит Бог, я еще никому об этом не рассказывала, но день и ночь я ни о чем другом не думаю. Меня утешает только мысль, что такая жизнь не может долго продолжаться. Тогда все будет покончено и позабыто». «Веришь-ли ты в загробную жизнь?»

«Может быть для богатых и добрых людей существует загробная жизнь, но только не для нашего брата. Иначе бы это было ужасно!»

Молодая девушка еще раз посмотрела ему в самые глаза, так как она не была вполне уверена, не высмеет ли он ее откровенность. Затем она погасила лампу и начала рассказывать:

«В четырнадцать лет моя мать отдала меня в ученье. У меня еще не было ни талии, ни фигуры, мои глаза были большие, как у теленка. Нас было четыре ученицы, Рези, Цили, Кати и я. Уже в понедельник мы начинали считать дни до воскресенья. По воскресеньям мы ходили друг к другу в гости, пили кофе и гуляли в английском парке. Бывал-ли ты в английском парке в Мюнхене?»

«Да. Я катался там на коньках с моей крошкой».

«Об этом ты мог бы не говорить».

«О чем-же болтали вы, гуляя по парку?»

«Чаще всего о нашей мастерице. Она была так опытна, что мы считали ее за высшее создание. Когда приходила новая дама, она, кинув один взгляд, вырезала на коленях готовую выкройку. Казалось, что она рисует ножницами».

«Вы не говорили больше ни о чем?»

«Нет, почему-же? Каждая из нас рассказывала про своих домашних. У Цили был маленький брат, для которого она шила костюмчики. Он ходил в школу. Иногда она помогала ему делать уроки. Ты не поверишь, как она им гордилась. Теперь в моем одиночестве я часто думаю о том, как хорошо было бы иметь ребенка и при этом я всегда вспоминаю маленького Ганса. Он был такой хорошенький».

«Только не плачь».

«Я не плачу. Я только думаю, как я прежде боялась этого, так теперь я была бы счастлива, у меня было бы по крайней мере хоть что-нибудь дорогое».

«Но ты бы только испортила ребенка!»

«Да, ты прав. Я избаловала бы его. Я бы его так страшно любила. Ему жилось бы лучше, чем другим детям».

«Ты его любишь еще до сих пор?»

«Да. Ты такой хороший. Тебе я расскажу все».

«Как ты с ним познакомилась?»

«Это было в один из зимних вечеров. Я два года была в ученицах. Я уже носила длинные платья. Когда я проходила по улице без шляпы в белом переднике, мужчины, смотря на меня, облизывались. Я смеялась, так как это льстило моему самолюбию; другого я ничего не думала. Однажды вечером директриса послала меня с платьем для баронессы Убра на Швабингском шоссе. В трамвай я не попала, так как он был переполнен. Было очень холодно, и ледяной ветер срывал с крыш черепицы. Прохожие шли, закутавшись в теплые плащи, только на мне была легкая жакетка с большими пуговицами и шляпа с пером, которую я все время должна была придерживать, чтобы она не слетела с головы. Уже на Театинской улице я проклинала день своего рождения. Руки и ноги у меня совершенно обледенели, и на каждом шагу я на что-нибудь наталкивалась. О фонарный столб я сломала свой зонтик, и ветер разорвал его в клочки. Снег проникал под платье и холодными струйками сбегал вдоль спины. С ног до головы я была мокрой, как собака выгнанная в ненастье на улицу.

У Дома полководцев ремень, на котором я несла коробку, оборвался и платье выпало в снег. Я готова была провалиться сквозь землю. Я подняла платье и носовым платком счистила с бумаги снег, чтобы он не проник внутрь. Я хотела взять коробку под мышку, но налетел порыв ветра и подбросил мои юбки выше колен. Боже мой, Боже мой, подумала я, если бы кто-нибудь видел.

Тут-же ко мне подошел какой-то господин и спросил, не может-ли он поднести для меня коробки, я ответила: да. Вдвоем мы прошли до Швабингского шоссе, затем он проводил меня домой на Зендлингскую улицу. Он рассказал мне, что служить в конторе и на свое жалованье содержит шестидесяти летнюю мать. Я тоже сказала, где я работаю. Я ни разу не взглянула на него и никогда бы не узнала его в другой раз. Но на следующий день, когда я вышла из мастерской и простилась со своими подругами, он снова стоял передо мной. Я не могла прогнать его, так как он обращался со мной так приветливо-дружески. С этого и началось.

Каждый вечер он провожал меня до дома и рассказывал, как он любит и ухаживает за своей матерью. Весною он однажды сказал мне, что он меня любит. Вначале я не поверила ему. Но целый месяц он говорил только об этом, затем он спросил, люблю-ли я его, я ответила: да. С этого дня началось что-то ужасное. До сих пор он был всегда так обходителен и мягок, теперь-же он совершенно изменился. Он утверждал, что я не люблю его. Я клялась в этом спасением своей души! Я говорила правду. Целый день за работой я думала только о том, как он будет выглядеть, когда он меня встретит. Но его лицо уже было не прежнее. Он шел с опущенными в землю глазами, как будто он чем-то подавился, и за все время не произносил ни слова.

Прежде он иногда целовал меня на прощанье. Теперь же он не делал и этого. Я просила его, но он не хотел. Он называл меня кокеткой. Я сперва перепугалась; я не знала значения этого слова. В начале я никак не могла его запомнить. Но затем я записала его на бумажку и спросила Цили, что оно значить. Цили ответила, что так называются девушки, которые ночью ходят по улицам.

Мать спрашивала меня, почему я так плохо выгляжу, ничего не ем и все время молчу. Но я не могла сказать причины. Я решила только тогда рассказать о нем дома, когда мы обвенчаемся. Пока мы не могли жениться, так как нам не хватило бы его жалованья. Мы должны были ждать смерти его матери. Когда он однажды в гневе повернулся ко мне спиной и, положив руки в карманы, пошел прочь, я побежала за ним, бросилась ему на шею и уверяла, что я его люблю он должен был это видеть. Почему он переменился