Крутая волна - Николай Аркадьевич Тощаков

и Василий Батажников — оба пьяные. Яков Сапожков и Егор Байков снимали с вешалей сети. Лука Евсин возился в лодке. Остальных артельщиков еще не было. Батажников угрюмо сказал Байкову:

— На озеро?.. А мы сегодня пьем. Извините. Гуляем. Всей рыбы не выловишь.

— Веселое дело. Голову поберечь надо. Дует сегодня на озере, — пошатываясь, сказал Утенов.

Оба пошли от невода по песчаной отмели к другим лодкам, собиравшимся выезжать на озеро. Постояли и там недолго. Потом поднялись на набережную улицу и, обнявшись, пошли с песнями.

Мимо прошел Чехминев, — без короба, налегке.

— Выезжаете?

Банков и Сапожков переглянулись.

— Не знаем.

— Говорят, нынче никто не поедет.

Чехминев пошел к своей лодке, где собирались рыбаки.

Лука, поправив доски, разогнулся от днища.

— Снимай невод!

Яков Сапожков вкрадчиво подошел к нему.

— Не советуют ездить, Лука Антонович.

— Кто?

— Вон, люди. — Яков указал на рыбаков, скоплявшихся на набережной.

Прибежал возбужденный Илья Фенагеев.

— Лука Антонович, подожди выезжать! Что делается на острове! Тут, брат, не до рыбы. Подожди, я в совет слетаю.

Федор Жгутов и Надежда Евсина, о чем-то громко разговаривая на ходу, быстро прошли к исполкому, полукаменному зданию с белым низом и темным тесовым верхом. Из улицы, выходившей на набережную, спешно прошагал вслед им Иван Жгутов. Осип Булин, как всегда франтоватый, тоже прошел мимо.

На набережной все прибывало народу. Босая Серафима, придя с Важненьким и Маней, узнав от Якова Сапожкова, что сегодня не поедут, на озеро, спокойно заметила:

— Свиньи народ! Хлеба нет — правда, но без рыбы не будет и хлеба. Ловить надо.

— Всенепременно, — вставил Важненький.

— Ловить? — возбужденно вскричал Егор Байков. — Хорошо, вас трое, — пай большой получаете. А мне каково одному? — Его сына перестали брать на озеро — молод. Теперь Байков работал один.

Тем временем скоплявшиеся группы рыбаков начали соединяться. Какой-то мальчишка пробежал по улице крича: «На митинг! На митинг!».

— Митинг, — раздалось со всех сторон по набережной.

Группами пошли к исполкому. Перед окнами снова начали кричать, требуя открыть митинг. Игнатий Утенов сказал что-то Василию Батажникову, и тот закричал резко и отчетливо:

— Хлеба давай! Рыбу не дадим отравлять!..

— Хлеба! — подхватили сразу.

— Ловить не будем!

— Не отправлять рыбы!

— Хлеба!.. Хлеба!..

— Обман!.. Хлеба!..

Отдельные выкрики слились с общим негодующим гулом.

Осип Булин, вошедший на крыльцо, начал говорить о том, что хлеб будет на-днях. Лунин привезет и сразу же раздадут. Но изголодавшиеся рыбаки не хотели его слушать. Они требовали свое: немедленной выдачи хлеба за сданную рыбу, иначе они отказывались, выезжать на озеро.

— Хлеба! — опять сотнями голосов подхватили рыбаки.

— Раздать обратно сушеный снеток! — вдруг крикнули в толпе.

— Сами найдем хлеба на рыбу.

— Наменяем у мужиков!

— Не отправлять с острова нашу рыбу!

— Сами позаботимся о себе!

— Хлеба! — яростно загудела толпа.

— Митинг!..

Двери исполкома открылись, и на крыльце показался вскинувший кверху голову Иван Жгутов. Он понатужился и закричал:

— Сейчас открываем собрание, товарищи!

Смело вошел в толпу и, с шутками расталкивая народ, направился к трибуне, потрепал по плечу встретившегося Игнатия Утенова.

— Каково поживаешь, сват?

— Живу по-маленьку, — смиренно ответил тот.

— Наверное, с Андреем рыбы запасли?.. Не проесть в зиму?

— Сушить не даете, — ответил Утенов.

— В бане сушишь, — сказал Иван.

— Зубы-то не заговаривай! — закричали сзади.

— Митинг!

— Отдать обратно невода! — крикнул Батажников.

— Отдать!

— К чорту невода!.. Хлеба!

— Обман!.. Хлеба!..

Иван Жгутов взошел на трибуну и объявил:

— Выберем председателя.

— Утенова!..

— Батажникова!..

— Евсина!..

— Андрея Жгутова!..

— Осипа Булина предлагаю! — резко сказал Иван Жгутов.

Проголосовали и выбрали Булина.

— Пусть председательствует, — сказал Батажников густым басом, глухо раздавшимся в толпе.

Осип предложил высказываться. Никто не шел говорить с трибуны: выкрикивать из толпы проще.

— Утенов пусть говорит!

— Батажников — он речист!

— Чехминев!

Но никто не шел. Батажников осмелел первый и влез на трибуну. Ему шумно захлопали в ладоши. Он смутился, забыл, о чем хотел сказать. Хмель вылетел из головы. Ему кричали, чтобы говорил скорее.

— Так что?.. — начал он. — Народ голодает. А все почему? Потому, что хлеб не получаем за рыбу. Если бы рыбу не сдавать, а разрешить свободную сушку снетка и свободную продажу, — мы сами бы о себе позаботились, не голодали. Тоже и дети хотят есть, — добавил он и грузно сошел по лесенке на землю.

— Даешь хлеб!

— Снеток подай обратно!

— Сами поменяем!

— Следующий! — Осип Булин обвел глазами присутствующих.

Снова никто не хотел говорить. Раздавались выкрики, что говорить незачем, надо идти на склад и самим взять обратно рыбу.

— Товарищи, надо же кому-нибудь высказаться!

— Дайте мне слово! — громко крикнул Лука Евсин. Сорвавшись с места, плечом вперед, он быстро прошел сквозь толпу.

Заговорил часто, иногда срываясь с голоса.

— Верно, не о чем говорить!.. Надо на озеро ехать. Зря народ взволновали. Кому польза? Хлеба нет. Знаем сами, газеты читаем. Кругом разруха. Хлеб есть, но не на чем вывезти. Нашей рыбой мы накормим рабочих, они и привезут хлеба. Ловить надо, ловить! — выкрикнул он, багровея от гнева. Все в нем клокотало, рвалось наружу. Он говорил с яростью. Вся жизнь его представилась ему, когда он произносил речь. Когда и женился, люди говорили: беда женится — горе замуж идет. Он всю жизнь гнул спину рукавишником. Совет дал ему сеть. Стало легче дышать. Он, Лука Евсин, впервые почувствовал себя человеком.

— Довольно богатеям на пользу бобы разводить! — кричал Лука — На озеро! Рыбу ловить! Мы голодаем. Петроград голодает. Мы будем сыты — Петрограду поможем. Питерские рабочие революцию сделали. Мы, беднота, за большевиков! Наша артель сейчас же поедет. Я еду, чорт возьми! Еду! — Сорвался с голоса и спрыгнул с трибуны.

Босая Серафима, расталкивая народ, торопливо направлялась к трибуне. Идя, она говорили.

— Межи да грани — ссоры да брани. Делу время, а потехе час, — и, повернувшись, пошла к своим, Важненькому и Мане.

— Ты по существу скажи, — окликнул ее Булин.

Серафима с недоумением оглянулась:

— Я все сказала! Существо-суще, а пить-есть пуще.

Кругом захохотали.

— Фу ты! — не утерпев, засмеялся и Булин. — Едешь на озеро или нет?

— А как же? О чем я и говорила. Вот еще несмышленыши! — Она пожала широкими плечами и, разгневанная, что ее плохо поняли, дошла до своего места около Важненького.

Всю дорогу, пока она шла, кругом хохотали. Но смех скоро оборвался.

Выступал Иван Жгутов. Он видел: после Луки, наступил перелом. Надо привести все в ясность. Рыжая борода его сияла на солнце. Заканчивая, он сурово подытожил:

— Мы, большевики, не скрываем: кулак — наш враг. Это нужно помнить. Того, кто честно трудится, мы никогда не обидим. Взяли невода у людей зажиточных, отдали бедноте. Беднота — наша опора, но мы никогда не тронем рыбака, который