Сомнительные активы - Лика Белая

— Держи ухо востро. Возможно, завтра в зале будут не только фанаты музыки.

— И, Иван… — она сделала шаг к выходу, но обернулась на пороге. — Не пытайся им понравиться. Дай им ту самую «боль», о которой говорила Лена. Покажи им, из какого металла ты сделан на самом деле. Покажи им, что нами не торгуют. С нами считаются.

Дверь закрылась за ней. Иван остался один в гуле аппаратуры. Он подошел к пульту, сгреб в охапку все свои старые демо-записи и отправил их в корзину. Затем он открыл новый проект. Первый трек он назвал «Нержавеющая сталь». Второй — «Отмена полета».

Впервые за долгое время он чувствовал легкий, пьянящий ветер свободы, смешанный с острым, опасным адреналином предстоящей схватки. И этот ветер пах дорогими духами, холодным расчетом и опасностью, которую звали Алиса Рейн.

Глава 14. Предел прочности

Вечер опустился на город свинцовым покрывалом, но в студии «Звукорой» время потеряло свою власть, сжавшись в тугую пружину предстоящей ночи. Воздух был густым и сладковатым от перегретого процессора, сдобренным едким ароматом старой изоленты и пота. Глубокая, давящая тишина между срывами музыки была гуще, чем звукопоглощающее покрытие на стенах — она звенела в ушах нарастающей тревогой.

Иван не просто репетировал. Он вёл войну на истощение — с самим собой, со своим материалом, с призраками завтрашнего вечера. Он останавливался, яростно переписывал партии, выкусывая целые куски, снова запускал трек и в бессильной ярости выдергивал штекер на середине, когда его собственный, искаженный эффектами голос в наушниках казался ему фальшивым, вымученным воплем.

— Не получается! — он с силой швырнул наушники на пульт. Те, отскочив, повисли на проводе, раскачиваясь как повешенный — жалкий эпилог его творческих мук. — Все не то! Это дерьмо, а не музыка! Слушай! — он обернулся к Алисе, его глаза горели лихорадочным блеском. — Слышишь эту фальшь? Это же позорище!

Алиса наблюдала с дивана, отложив в сторону планшет. Она изучала его не как артиста, а как сложный управленческий кейс, где логика билась о стену творческого кризиса. Она видела классические признаки выгорания и паники — те же самые, что бывали у топ-менеджеров перед ключевыми презентациями, помноженные на хрупкость художника. Его движения стали резкими, рубящими, взгляд — расфокусированным, плавающим по стенам. Он достиг того предела, за которым любое давление, даже самое мягкое, могло привести только к полному срыву. Пора было вмешиваться. Жестко.

— Иван, — её голос прозвучал ровно, без капли сочувствия, но и без упрёка. Чистая, обезличенная констатация. — Ты идешь по кругу уже третий час. Эффективность твоей работы упала ниже нуля. Ты не пишешь, ты калечишь. Каждая следующая правка только уродует то, что было.

— А что ты предлагаешь? — он резко обернулся к ней, и в его глазах бушевало отчаяние, которое он так тщательно скрывал за маской цинизма. — Прочитать мне лекцию о тайм-менеджменте? Или составить график моего вдохновения в Excel? Может, сделать сводную таблицу с KPI по креативности? «Сегодня Иван выдал три нервных срыва и два приступа самобичевания, план перевыполнен!»

— Я предлагаю остановиться, — сказала она, поднимаясь. Её каблуки четко отстучали по бетону, приближаясь. — Ты не решаешь проблему, ты усугубляешь её. Сейчас ты не пишешь музыку — ты методично, по ноте, разрушаешь то, что уже создал. И завтра на «Вечернем шуме» у тебя не будет ничего, кроме этой разрозненной, испорченной массы звуков.

— Они почувствуют фальшь! — его голос сорвался, обнажив тот самый, детский, животный страх оказаться недостойным, быть разоблаченным. — Они учуют кровь и разорвут меня! Ты не понимаешь, эти люди... они как стая пираний! Они ждут, когда ты оступишься!

— Я понимаю, что ты сейчас проигрываешь битву, которая еще даже не началась, — холодно, словно лезвием, оборвала его Алиса. Она подошла не к пульту, а к нему, останавливаясь в шаге, нарушая его личное пространство. — Перестань думать о них. Ты рассматриваешь это выступление как экзамен. Это ошибка. Это — презентация продукта. Твоего продукта. Ты либо веришь в него, либо нет. Либо он достаточно хорош, чтобы его услышали, либо мы закрываем этот проект. Прямо сейчас.

Её слова повисли в воздухе, тяжелые и безжалостные, как гильотина. Она не давала ему творческих советов — она ставила его перед бизнес-выбором, предельно ясным и беспощадным.

— Ты что, серьезно? — он смотрел на нее с недоумением, ища в её глазах хоть намек на блеф, на ту самую «занозу» человечности, что мелькала там раньше.

— Абсолютно. Я не могу продать то, в чем ты сам не уверен. Мое время стоит дорого. Твое — тоже, хоть ты и делаешь вид, что это не так. Решай: ты веришь в то, что делаешь, или мы заканчиваем этот эксперимент, и я еду к твоему отцу с отчетом о неудаче? Одним словом.

Он замер, и по его лицу, освещенному мерцающим светом мониторов, пробежала тень борьбы. Гнев, обида, страх — и вдруг, из самого нутра, прорвалось чистое, незамутненное упрямство, та самая сила, что когда-то позволила ему написать «Neon Rain» вопреки всему.

— Я не собираюсь ничего закрывать, — прошипел он, сжимая кулаки так, что побелели костяшки. — Это мое. Понимаешь? Мое. Не его, не твое — мое!

— Тогда докажи, — парировала Алиса, не отступая ни на миллиметр. — Не мне. Самому себе. Перестань ныть и работать. Сделай то, что должен был сделать три часа назад — прими решение. Какой трек будет первым? Какой — последним? Что ты хочешь, чтобы они почувствовали, уходя? Ответь на эти вопросы. Не как истеричный артист, а как создатель, несущий ответственность за свой продукт.

Она развернулась и пошла к выходу, её каблуки отстукивали чёткий, безжалостный ритм по бетонному полу, будто отмеряя время до приговора.

— Я даю тебе час. Если через час у тебя не будет готового сета, выверенного и утвержденного тобой самим, — я сама закрою этот проект. И мы оба доложим твоему отцу о провале. Без прикрас.

Алиса ушла. Иван несколько минут стоял неподвижно, глядя в пустоту, впитывая давящую, гудящую тишину, ставшую вдруг такой оглушительной. Затем он медленно, будто скрипя всеми суставами, подошел к пульту. Его пальцы, еще недавно дрожащие от ярости, теперь двигались с неожиданной точностью. Он убрал все лишние вкладки с экрана, закрыл двадцать черновиков, похоронив панические правки, и открыл один-единственный файл. Тот