Сомнительные активы - Лика Белая

Он не стал его переделывать. Не стал искать фальшивые ноты или недостаточно яркий бит. Он просто включил и откинулся назад, прослушивая его от первой до последней секунды. И услышал не технические огрехи, а ту самую, сырую, непричесанную боль, тоску по настоящему, что когда-то вырвалась из него спонтанно. А потом кивнул, как будто получил подтверждение от самого себя, от того парня, которым был когда-то. Того, кто еще не разучился верить и чувствовать.

Алиса ждала на улице, опершись о прохладную, шершавую кирпичную стену. Вдали гудели машины, доносились обрывки чужих разговоров, смех — жизнь шла своим чередом, не подозревая о маленькой драме, разворачивающейся в подвале. Она не сомневалась в его решении. Она знала людей. Знала их амбиции и их страх перед потерей лица. И понимала, что иногда лучший способ помочь — не поддерживать, а потребовать. Поставить перед выбором, из которого есть только один достойный выход. Её собственная гордость была поставлена на кон рядом с его. И это делало ставки для неё личными.

Ровно через час, без минуты промедления, она вернулась в студию. Иван сидел за пультом, его поза была собранной, почти спокойной. Лицо освещалось ровным светом монитора, на котором горел аккуратный, выверенный список из пяти треков.

— Сет готов, — сказал он, не глядя на нее. — Можно слушать.

И в его голосе не было ни вызова, ни отчаяния. Только плоская, выжженная решимость, закаленная в горниле собственного страха. Та самая, которую она и хотела видеть. Ту, с которой уже можно было выходить на сцену.

Глава 15. Накануне

Завтра. Это слово висело в воздухе студии тяжелым, незримым грузом, вытесняя даже кислород. Техника была выключена, демо-записи сохранены и перепроверены по десятому разу, но тишина, наступившая после дней акустического хаоса, была хуже любого шума — тревожной, звенящей в ушах навязчивой и неумолимой, как счетчик обратного отсчета.

Иван смотрел в темный экран монитора, в котором смутно отражалось его собственное лицо. Усталое. Повзрослевшее за эти несколько суток, отмеченных бессонницей и сомнениями. Внутри царило странное, двойственное чувство. С одной стороны — привычный, тошнотворный страх перед публичным провалом, перед тем, что его снова назовут «испорченным мажором». С другой — незнакомое, но твердое, почти металлическое чувство готовности. Он сделал все, что мог. Остальное было не в его власти. Остальное было завтра.

Он взял гитару, ту самую, подарок матери, с потертым грифом и царапинами на деке. Не включая усилитель, он перебирал струны, извлекая едва слышные, дребезжащие звуки. Это был не репетиция. Это был ритуал. Попытка ухватиться за что-то простое, настоящее и безоговорочно свое перед тем, как броситься в водоворот чужих оценок.

Дверь скрипнула. Он не обернулся, узнав ее шаги — легкие, но уверенные.

— Принесла тебе кофе, — голос Лены прозвучал непривычно тихо, без привычной хрипотцы. Она поставила бумажный стакан на стойку рядом с ним, пахнущий горьким и обжигающим. — Без сахара, как ты любишь. Хотя сегодня, может, стоило добавить чего покрепче. Для храбрости.

— Спасибо, — он кивнул, все еще не отрываясь от гитары, от этих тихих, успокаивающих вибраций. — Я в порядке.

— Знаю, что в порядке, — она прислонилась к косяку, скрестив руки на груди. Ее взгляд, привычно цепкий, сейчас был приглушенным, почти задумчивым. — Просто вспомнила, как сама первый раз выходила на сцену в каком-то душном подвале. Думала, что грохнусь в обморок прямо на пульт. А потом поняла — все эти люди в зале, они пришли не для того, чтобы судить. Они пришли, чтобы почувствовать. Хоть что-то. Хоть гнев, хоть тоску. Главное — настоящее.

Он перестал перебирать струны и наконец поднял на нее взгляд.

— Так что не пытайся там быть кем-то другим, — продолжила она, и в ее голосе зазвучала старая, уставшая мудрость. — Они это чуют, как шакалы кровь. Ты — это ты. Со всеми твоими тараканами, надрывами и этой дурацкой гитарой. В этом и есть вся соль. Не в идеальном звуке, а в этой вот... царапине на душе.

— Прозвучало почти как комплимент, — он все же повернулся к ней, и в углу его рта дрогнула улыбка.

— Не обольщайся, — фыркнула она, но в ее глазах светилась редкая, почти сестринская теплота. — Просто не хочу, чтобы мой труд пропал даром. И чтобы какой-нибудь щегол вроде того Алексея решил, что может диктовать, кому на нашей сцене быть, а кому — нет. И… удачи, Вань. Играй так, как играл здесь, когда никого не было. Кроме нас.

Она развернулась и ушла, оставив его наедине с тишиной, кофе и неожиданно щемящим чувством благодарности. Ее слова, грубые и без прикрас, выстраданные в десятках таких же подвалов, значили для него больше, чем любая напутственная речь. Они были правдой. Его правдой.

****

Алиса стояла перед гардеробной, где царил стерильный порядок, кричавший о контроле. Завтра. Это слово отдавалось в ее сознании эхом, холодным и четким, как удар хлыста. Ее взгляд скользнул по безупречным рядам — строгие юбки-карандаши, шелковые блузы, жакеты с безупречным кроем. Ее доспехи. Слишком офисно. Слишком пахнет деньгами и властью. Слишком… её. А завтра ей надо было стать кем-то другим.

Ее пальцы на секунду задержались на дорогой кашемировой водолазке антрацитового цвета — вневременная классика, но сегодня она казалась ей маской, еще одной уловкой. Затем она отодвинула ее и достала из самого дальнего угла то, что не надевала годами: узкие черные джинсы, не обтягивающие, но идеально сидящие, и простую футболку из плотного хлопка темно-серого, почти мшистого оттенка. Поверх — длинный жилет из мягкой, состаренной кожи, который она когда-то купила в Португалии на распродаже и который хранил в складках запах дождя и чужого города. Никаких логотипов, никакого кричащего шика. Только текстуры. Только тактильность. Этот наряд не пытался ничего доказать. Он просто был. И в этом был его главный козырь. Имперский штандарт Алисы Рейн был спущен. Завтра ей предстояло быть тенью, стратегом в тылу, а не генералом на параде.

На столе зазвонил телефон, нарушив тишину. Имя на экране заставило ее кровь на мгновение остановиться. Аркадий Петрович. Ледяная волна пробежала по ее спине. Она сделала глубокий, почти болезненный вдох, выравнивая дыхание, и взяла трубку.

— Алиса Сергеевна, — его голос был ровным, низким, без приветствий и лишних интонаций. В нем слышалось лишь легкое, холодное любопытство, как у ученого, наблюдающего за подопытным.