Селфхарм - Ирина Горошко

С неба капает, в луже плывут облака.

– Угостишь?

Аня не услышала, как подошёл Давид. Протягивает ему пачку, зажигалку.

– Ну как тебе перформанс Джульетты? – по лицу непонятно – издевается он, негодует, сочувствует?

– Жутко. А тебя это… забавляет?

– Не то слово, – теперь улыбка уже очевидна, – ну как тут не забавляться? Сейчас она придёт в себя, поймёт, что чуть офис не разнесла и на всех наорала, почувствует себя плохо, виновато – завтра будет шёлковая, вот увидишь.

– Завтра? Думаешь, сегодня она уже не вернётся?

– Нет, точно нет. Я же сколько лет уже с Джульеттой – мне можешь верить. Я вообще домой, она не сможет ни слова сказать плохого ещё пару дней, даже если прознает. А ты что? Нет смысла в офисе сегодня торчать, поверь.

– Ну, у меня, вообще-то, есть работа.

– Умница ты какая, Горелочкина!

Аня пожимает плечами, упорно смотрит вдаль. Давид докуривает и уходит. Через пять минут она видит, как он с рюкзаком на спине идёт к метро. 4.

Утром этого дня Аня стояла у зеркала в ванной комнате и подводила глаза, когда мама спросила:

– Тебе ещё долго?

Аня уже была неспокойна. Спала плохо, сны тревожные, проснулась слишком рано. И мама – заспанная, недовольная мама. Вчера они с папой ругались, вчера всё было совсем плохо, и Аня сидела в своей комнате за закрытой дверью, и Аня пыталась заглушить музыкой из наушников крики и обвинения.

И Аня снова была подростком.

– Заходи, – Аня швыряет карандаш на полку над раковиной и выходит из ванной, обогнув мать и чуть её не задев.

– И ты тут мне ещё устрой! И ты тут мне ещё устрой! – голосит Анастасия Евгеньевна, как будто только этого и ждала.

– Мама, прошу.

– Что прошу? Что прошу? Совсем уже все тут меня возненавидели, да? Совсем я всем мешаю? Я во всём у вас виновата? Плохая мать, плохая мать! Не имею права спросить, когда получу доступ к ванной?

– Мама!

Аня стоит напротив матери, и она должна что-то сделать. Она знает это чувство – вот оно зреет в теле, вот оно готово, вот оно – что-то сделать, что-то сделать, куда-то выбросить.

Аня бьёт кулаком в стену.

– Ого! Ух, молодец, ух, молодец.

– Мама! – Аня беспомощно – маленький ребёнок – топает ногой и уходит в свою комнату. Тихо закрывает дверь.

В офисе Аня пыталась отвлечься и работать, и тут вломилась Джульетта. Тоже с ходу готовая обличать, орать, рыдать. Жалеть себя. Крик Джульетты вскрыл давным-давно запечатанный на сотню замков сундук с тем, о чём Аня никогда не хотела больше думать. С тем, как всё началось.

Истерические припадки.

Вина.

Лезвие.

Втягивает из сигареты. Силой выдыхает дым. В висках пульсирует.

как же тебе хочется вернуться туда – обратно в пустоту, обратно в небытие. Лучше себя уничтожить, лучше себя уничтожить. Лучше себя уничтожить, чем жить со всем этим дальше. А чего ты орала? Как всё началось? Как всё было?

в груди торчит топор, кровь закапала асфальт. Хорошо, что дождь, хорошо, что лужи. Кровь стекает по рубашке цвета хаки, кровь стекает по джинсам с дырами на коленях

было что-то о том, что ты хотела к подружкам. Какая-то то ли ночёвка, то ли дискотека. Мама волновалась за тебя, мама тебя не пускала. А ты просила. Просила. Мама сказала: поступай как знаешь. Оставляй мать одну, давай, доченька

и вот ты орёшь и бьёшь кулаком в стену

Аня прикуривает третью подряд сигарету. Кто она? Где она? Нормально ли так долго отсутствовать в офисе? А какая разница?

как ты можешь дальше жить? Ты хотела бросить мать – одну, несчастную! И ты орала, ты её испугала! Эгоистичное дерьмо, вот ты что. Как ты можешь сейчас встать и понести это тело на кухню и что-то засунуть в рот и прожевать? Ты – ничтожество, ты хуже чем ничтожество, ты не имеешь права жить, ты не имеешь права жить

Тушь размазалась по нижнему веку, Аня разжимает пальцы, бычок растворяется в луже.

Пора работать.

Джульетта в офисе так и не появилась.

Вечером Аня идёт домой, дождь угомонился, свежесть воздуха хочется впитать. Небо горит рваными золотыми ранами.

Джульетта. Как с ней работать дальше? Сложно уважать начальницу, которая вот так запросто слетает с катушек. Но Ане хотелось бы быть рядом с Джульеттой в тот момент, когда её отпустит, когда она поймёт, что так несправедливо орала на Катю и всех вокруг. Хотелось обнять её, успокоить, сказать, что она, Аня, рядом, и ей не всё равно, как всё будет с «Арт энд блад». И что Аня прощает Джульетту. И всё равно восхищается ею. И всё равно любит её. Ведь даже истерички заслуживают любви.

Ане тринадцать: она сидит в своей комнате, всхлипывая, рассматривая кровавые кулаки. В комнате всё те же бордовые занавески, и на кровати лежит прозрачный пакетик с шарфиком, который мама купила любимой дочери. Красный шарфик, Аня его давно хотела. И ничто не говорит о том, что только что разрушилось всё. Формальные признаки стабильности мира – вот они, все здесь. Только почему-то мама в другой комнате, и Аня слышит всхлипывания. Всего пару часов назад всё было прекрасно. Они гуляли, шутили, и она так любила маму. Как это может быть? Почему, если она всё разрушила, если она разрушила себя – как мир может оставаться всё тем же?

А потом стало легче. Аня вытягивала бархатную косметичку, спрятанную за книжками на полке, доставала лезвие, маленькую бутылочку спирта, ватку. Закрыть дверь в комнату, налить на вату спирт, протереть лезвие. Положить локоть на стол, согнуть руку. Вот он, мясистый кусочек плоти.

режь

И она резала. И чем толще были струйки крови, стекающие по руке, тем спокойнее ей становилось. Она видела кровь, вырывающуюся из тела, и это вносило гармонию в её жизнь. Склизкий червь чувства вины, однако, никуда не исчезал. (Так называется красиво – «чувство вины»! На самом деле это не просто какое-то «чувство», это тотальность, которая определяла всю её жизнь.)

Да, она будет и дальше впадать в это сатанинское состояние – «впадать», как будто у неё был выбор. Как будто бы она стояла на пороге и выбирала, в какую дверь зайти. В дверь «хорошо, мама, я никуда не пойду» или в дверь, открывая которую она уже разбивает в кровь собственный