Вырывай ростки, истребляй детенышей - Кэндзабуро Оэ

тумана, как мимо в лунном свете прямо перед нашими глазами пронесся кузнец. Он бежал вниз по склону, на полусогнутых ногах и, наклоняясь вперед, придерживал рукой на бедре приклад винтовки, чтобы она не подпрыгивала. От надежды забурлила кровь. Судя по всему, жители деревни ждали там, где мощеная дорога входила в лес. Время еще было. Мы можем еще спастись из долины, в которой бушует эпидемия.

Но мои надежды тут же рухнули. Почти сразу же кузнец побежал обратно с огромной корзиной в правой руке. Даже в темноте было видно, как часто он дышит. Мы с болью увидели, что в корзине мечется белый кролик. Снова послышался шум, жители двинулись дальше. Мы сидели и не двигались. Босые ноги совсем онемели, казалось, что они припухли. А холод поднимался и распространялся по разгоряченным от бега телам. Минами снова повернулся ко мне. Я смотрел на его лицо, словно сведенное судорогой. Несмотря на открытый рот, он не издавал ни звука. Он был похож на зверька, у которого детское выражение странно сочетается с болезненной грубостью. Через мгновение из глаз у него потекли слезы.

– Я, – выпалил он с жаром, когда наконец вновь смог заговорить. – Я всем расскажу. Я расскажу, как нас бросили.

Затем он выбежал из зарослей и сделал непристойный жест. Я обнял брата за плечи, медленно поднял его, и мы тоже вышли из травы. Мы стояли в лунном свете, уже не скрываясь, но на дороге, уходящей в лес, больше не было видно жителей деревни, лишь изредка доносился лай собак. А потом донесся шум шагов Минами, который изо всех сил бежал по дороге.

Мы бесцельно побрели к опушке леса и там уселись на краю невысокой насыпи. Луна была почти скрыта лесными деревьями, серое плотное небо слегка подсвечивалось рассветом, который придавал ему жемчужный блеск. Было ужасно холодно. Сгустившийся туман ограничивал видимость. Мы с братом не знали, что делать. Что толку бежать назад и будить товарищей. Кроме того, я очень устал, мне было трудно сделать даже один шаг.

– Поспи немного, – сказал я голосом, влажным от слез.

– Моя куртка пахнет, – ответил брат, прижимаясь лбом к моему боку и сворачиваясь калачиком. – Не хочу ее носить.

– Когда взойдет солнце, давай постираем ее в реке, – предложил я, подбадривая его, хотя и сомневался, что в этой узкой речке можно что-то постирать.

– Да, – согласился он, прижимаясь ко мне всем телом. – Давай постираем.

– Она быстро высохнет, как только подует ветер, – сказал я, положив руку ему на спину и легонько покачал его. – Надеюсь, будет южный ветер.

– Утром все высохнет, – произнес он слабым голосом сквозь сон, затем слегка зевнул и заснул в этой неудобной позе.

Чувствуя себя измученным, подавленным и одиноким, я убрал руку от брата, обнял колени и опустил голову. Куртка, покрывавшая его плечи, казалось, все же пахнет трупом, это было почти неуловимое ощущение. Я изо всех сил думал о том, как с рассветом постираю куртку в реке и высушу на южном ветру. Мне нужно было думать о чем-то изо всех сил. Я не хотел думать о том, что нас здесь бросили.

Глава четвертая. Блокада

На рассвете в деревне стояла тишина, не кричали петухи, не мычали коровы. Дома, в которых замерло движение, деревья, улицы – все освещало белое солнце, мягкое, как пудра. Словно чистая вода, оно затопило деревню и почти не бросало теней под ноги брошенным мальчишкам, пока мы медленно поднимались и спускались по склону.

Мы не могли больше оставаться в темном храме, нам хотелось отойти подальше от неподвижного, как дом или дерево, тела нашего товарища, от которого исходил сырой запах. Поэтому мы медленно бродили по деревенской дороге, мрачной и пустынной, как дюна на берегу бурного моря, с красными от бессонницы глазами, сгорбившись и засунув руки в карманы курток.

Мы были охвачены тревогой, но молча бродили по покрытой инеем дороге группками по несколько человек. Натыкаясь на других товарищей, спускавшихся сверху вниз с недовольным выражением лица, мы обменивались молчаливыми улыбками и пересвистывались. В нас бурлило странное чувство. Деревня, в которой не осталось жителей, казалась лишь пустой оболочкой, что пугало и вызывало неприятное ощущение, словно на школьных праздниках. Бурное волнение, вызванное бегством жителей, продолжалось недолго, и теперь оно улеглось; мы молчали, будто в знак уважения к опустевшей деревне. Казалось, стоит только расслабить челюсти – и все мы разразимся хохотом. Без руководителя нам было нечего делать. Мы не знали, что делать, поэтому упорно ходили вверх и вниз по дороге.

В деревне было тихо, а небо над долиной очистилось и стало ясным, бледно-голубым. На склоне горы с заброшенной шахтой по ту сторону долины при порывах ветра шевелились листья кустарников, показывая серебристо-серую изнанку, словно там сновало множество мелких рыбок. Спустя некоторое время море листвы над дорогой, по которой мы шли, зашевелилось, показывая, что ветер изменил направление. Но ветер не доходил до уровня наших голов и плеч, а солнце было теплым. Все дома были заперты или на крепкий железный замок, или на засов, скрепленный цепями; повсюду царила тишина. Мы медленно бродили между домами.

В полдень солнце скрылось за горным хребтом. Идя по дороге, мы слышали, как настенные часы в закрытых домах отбивают время. Вдруг нас резко охватил голод. Затаив дыхание от страха, мы вернулись в помещение, где лежал наш мертвый товарищ, чтобы забрать мешки с черствым хлебом, после чего вышли на площадь перед школой и поели. Единственная причина, по которой все собрались там, заключалась в маленьком ручном насосе, из которого, если качать изо всех сил, текла струйка мутной воды. Хотя это вряд ли можно назвать настоящей причиной. Непонятной оставалась и причина, по которой мы продолжали неловко и тягостно молчать. Наверное, мы были единственными, кто остался в безмолвной деревне, и все испытывали одно и то же чувство – словно раздавленные неожиданностью. Похоже, наше одинаковое состояние и чувства удерживали нас от разговоров об этом. Когда мы перекусили, у одних появились раздражение, усталость и печаль, а у других – глупое удовлетворение. Теперь у нас были разные чувства, и мы заговорили.

– Почему они убежали? – спросил меня один из ребят.

– А ты не знаешь?

– Почему? – спросил брат, который сидел рядом, обняв колени и склонив голову набок.

– Не знаю, – ответил я.

И снова над деревней и долиной воцарилась щемящая тишина, окружив нас кольцом. Кто-то лег на камни, кто-то прислонился к стволу дерева и рассеянно смотрел на небо,