Одиночество и компания - Чарли Дайрофф

– Входи, входи. – Я подскакиваю от неожиданности, когда ко мне приближается пышнотелая женщина.

Озираюсь, но вроде бы она обращается ко мне. У нее характерный акцент, и я роюсь в памяти. Восточная Европа? Может, русский.

– Только глянь-ка, кожа да кости. Прямо по адресу.

Озадаченно смотрю на женщину: почему она обсуждает мое телосложение? И раз уж на то пошло, почему в таких выражениях?

– Идем, – говорит она.

Иду за ней к кабинке у окна. Там истертые бордовые подушки.

– Садись, – командует она.

Не знаю, что еще сделать, и сажусь.

– Ты одна? – спрашивает она.

– Да. Одна. В смысле, я. Только я.

Пытаюсь вдохнуть. Не ожидала, что мне придется с кем-то разговаривать; я планировала только наблюдать.

– Без проблем, деточка, – говорит она и уходит, оставляя мне большую прямоугольную пластиковую штуку, которая раскладывается вверх и вбок.

Деточка? Зачем называть деточкой человека двадцати семи лет? Смотрю на складную пластиковую штуку, которую она сунула мне в руки, и до меня медленно доходит, что это список блюд, и они, кажется, разделены по категориям. Зачем она мне это дала? Если я положу это на стол, будет очень невежливо? Я смотрю по сторонам, и тут до меня доходит: это же настоящее олдскульное меню. Я только в онлайне на фотографиях видела такие артефакты. Восхитительно. И примитивно – еда рассортирована по категориям на ламинированном листе. Кладу его на стол, и женщина снова подходит:

– Что будешь?

Наверное, стоит заказать что-нибудь, раз уж она обратила внимание на мои кости, но я не знаю что. Хорошо бы она предложила что-нибудь, что мне понравится, вот как «Еда» в телефоне.

– Яичницу? – подсказывает она.

– Нет, спасибо.

– Вафлю?

– Нет, спасибо.

– Тост с арахисовым маслом?

Да сколько можно. Я соглашаюсь.

– Да, – говорю я, но она не двигается.

Я начинаю сомневаться в своем выборе. Может, стоило прочитать все варианты. Я вспоминаю ресерч для Вики и что шоколадный сироп – вот это жизнь.

– И можно еще шоколадный сироп?

Она озабоченно кивает и уходит. Никто никогда прежде не осуждал мои заказы. Это же вроде как интимное – знать, что ест другой человек. Оглядываю комнату и замечаю компанию женщин лет семидесяти – они сгрудились вокруг одного телефона и неудержимо хихикают. За другим столиком двое подростков спорят, кто съест последний оладушек.

Наконец, спустя целых шесть минут женщина возвращается с тарелкой, где лежит ломоть поджаренного хлеба, шарик арахисового масла и керамическая мисочка с блестящим шоколадным сиропом. При виде всего этого у меня текут слюнки. Размазываю все по горячему хлебу и поднимаю глаза к потолку, ослепленная первым кусочком. Когда вкусы сталкиваются друг с другом, я понимаю, пусть всего на мгновение, почему еда может быть характеристикой идентичности и откуда взялись многие тысячи записей о том, кто что мечтает съесть.

Когда я приканчиваю первый ломоть, женщина приносит еще один, и еще. Из динамика в углу доносится приятный джаз. Легонько царапают по тарелкам ножи, скрипят по полу ножки стульев, когда кто-то отодвигается от стола. Пахнет омлетом. Соль, масло, нота сладкого сиропа. Звенят чашки, что-то шипит, а русская женщина кружит по залу, разносит еду и всех называет «деточка».

Только выйдя из дайнера, я понимаю, насколько объелась. В жизни не знала, что арахисовое масло может быть таким нежным, а ведь я пробовала его раньше, да? Никогда не думала, что шоколадный сироп блестит под лампой. Или что слушать музыку во время еды так приятно. Чувства обострились от запаха, шума, от людей! Так много людей в одном месте.

В животе тяжесть, но шаги мои легки. Последние лучи солнца медленно тают, целуя тротуар. Не думала, что так поздно. Взбегаю на крыльцо, закрываю за собой дверь квартиры, все еще в эйфории. И тут мой экран мигает с колченогого кухонного стола. И я как будто тону. Проверяю программу данных на телефоне и понимаю, что сегодня ничего не загрузила, вообще ничегошеньки.

Мне становится жарко. Меня распирает. Озираюсь – квартира завалена хламом, невыносимо допотопные предметы не сочетаются между собой. Сегодня я так отвлеклась, что не вынесла из дайнера никаких данных.

В ванной я брызгаю водой в лицо и, подняв взгляд, фокусируюсь на подбородке, где собираются капли, лишь бы не смотреть себе в глаза. А потом скорее сажусь за экран, загораживаюсь им со всех сторон и возвращаюсь на портал, чтобы наверстать упущенное.

Глава 6

Тору в худи и штанах цвета хаки вылетает из лифта. Он шагает по лабиринту офиса и похож на целеустремленного ребенка. За ним грациозно следует Джанет в темно-синих джинсах и белоснежной блузке. Они объявляют летучку, мы берем вещи и торопливо идем в стеклянный конференц-зал.

В этот раз Джанет не читает нам обычную бессмысленную лекцию, а молча смотрит с вымученной улыбкой, от которой у меня волоски на шее встают дыбом.

– Входите, входите, – говорит она, пока Тору возится со своим экраном. – Сегодня мы с Тору собрали вас всех, потому что решили, что пора вам чуть больше узнать о нашем проекте. Понять, зачем мы здесь.

Тору находит нужное и транслирует на стену. Шторы опускаются, гаснет свет, в комнате мгновенно темнеет, остается только проекция: графики и диаграммы, пульсирующие синим. Приподнимаюсь на стуле, чтобы получше рассмотреть. Я видела сотни отчетов, но до сих пор ничего подобного.

Джанет откашливается.

– Что ж, увиденное может шокировать, но мы постараемся все объяснить, – раздается ее голос в темноте. – Кто-нибудь из вас слышал об одиночестве?

Одиночестве?

Я отчетливо помню слово – это был единственный раз, когда я почувствовала себя дурочкой, задав Маше вопрос. Однажды в архивном исследовании я наткнулась на строчку, где упоминался странный термин, о котором я никогда раньше не слышала, – «одиночество», и я решила спросить Машу. Его лицо на мгновение побледнело, потом он взял себя в руки, натянуто рассмеялся, забрал у меня экран и тут же удалил файл.

– Осторожнее с тем, что впускаешь в свой разум, – сказал он, постукивая пальцем по виску. – В мире много ерунды, много данных, которым нельзя доверять. Никогда больше не упоминай этот термин. Его не существует.

Маша сказал это тихо, но так, что я почувствовала себя глупой. Помню, как возвращалась в лабораторию ошарашенная, пристыженная. Меня никогда так не одергивали.

– Одиночество, – говорит Джанет, возвращая меня обратно в конференц-зал (и само слово меня нервирует), – это эмоция, состояние бытия,