В долине бабочек - Александр Валерьевич Телёсов

меня глаз. Тут я должна пояснить, почему и ресепшен, и завтрак в одном месте: я живу в очень маленьком отеле. Ресепшен у нас сразу при входе, слева от него две девушки накрывают по утрам стол с закусками, а справа, напротив лестницы, – лифт на этажи. Все в одном месте. Зала для завтраков нет, все едят на уличной террасе, той самой, которая граничит с баром, где трудится Юсуф. Так вот, сотрудница отеля – позже я узнала, что зовут ее Зейнеп, – как-то неуверенно позвала меня к себе. Я подошла к ней вместе с тарелкой.

– Мадам, случилось кое-что, о чем вы должны знать, – шепотом произнесла Зейнеп. Девушки, которые накрывали завтрак в отеле, переглянулись и засмеялись.

– И что же? – спросила я.

– Мадам, вы только не пугайтесь, но сегодня про вас говорят все!

Я положила в рот половинку грецкого ореха и стала нервно жевать.

– Помните, позавчера вы на пляже устроили кое-что?

Я покосилась на забинтованную руку, давая понять, что такое не забывается.

– Так вот. Это попало на видео. Кто-то снял, как вы горите, и выложил в интернет. – Тут она постучала острым ногтем по экрану своего смартфона.

Я поставила тарелку и здоровой рукой закрыла лицо. Теперь я всеобщее посмешище, видео увидит Павлик и поймет, что не зря он меня бросил, а еще ролик посмотрит моя мама и скажет, что Роза была права – я запрограммирована на саморазрушение.

– Я могу это увидеть? – Депрессия снова пришла в мою голову, села там на диван и положила ноги на журнальный столик.

– Да, мадам, но только давайте отойдем. – Зейнеп взяла телефон и пошла в сторону лестницы, которая была напротив лифта, там мы сели на ступени, она открыла ссылку в ватсапе, и я увидела себя.

На видео я сижу спиной к камере, на голове капюшон, пью вино, передо мной куча вещей, затем я обливаю все это жидкостью и поджигаю. Лицо по-прежнему скрыто. Вещи плохо горят, огня даже на видео не видно, я делаю еще один глоток из бутылки. Тут Зейнеп поднимает на меня глаза и шепотом говорит:

– Хорошее вино, мадам, дорогое.

Мы опять опускаем взгляд к экрану. Там я берусь за бутылку жидкости для розжига и устремляю струю на кучу с вещами Павлика, струя вспыхивает, бутылка тоже, я ее отбрасываю. И в этот момент происходят две вещи: жидкость взрывается, а я ору каким-то нечеловеческим голосом. Я вздрогнула. Этот вопль эхом разлетелся по этажам, девушки-буфетчицы опять прыснули от смеха. Видео на этом заканчивается. Лицом в кадр я так и не повернулась. Зейнеп положила мне руку на спину и, утешая, стала гладить.

– Не переживайте, мадам. Поговорят и успокоятся. – По взгляду было понятно, что она очень за меня переживала.

– Но ведь из видео же непонятно, что это я? – спросила я.

– Да, мадам, непонятно, это хорошо. Но…

– Что «но»? Все как-то узнали, что это я? – Депрессия в моей голове уже ликовала и радовалась, что наконец-то она сможет меня добить.

– Не-е-е-е-е-ет, – растянула Зейнеп. – Но над вами все смеются, вас называют, – тут она опять перешла на шепот, – koyun kadin – женщиной-овцой.

– Почему овцой?

Она еще раз запустила видео за две секунды от конца, там, где я ору. Вопль опять гулким эхом разлетелся по этажам, а твари-буфетчицы уже ржали в голос. Я действительно орала, как раненая овца.

Но на этом все не закончилось, дорогой дневник. Иногда после завтрака я хожу к парку на берегу. Дорога к нему идет мимо домов местных жителей, и на балконе одного из них, на первом этаже, пожилая женщина все время смотрит телевизор. Ни разу не было, чтобы он оказался выключен; по тому, что было на ее экране, я понимала, какая нынче информационная повестка дня. Брэда Питта показывали в тот день, когда эта гадина Анджелина пыталась подать на него в суд. Оттуда же я узнала про очередные беспорядки во Франции. А вот конкретно сегодня я увидела там себя в выпуске новостей. Я шла, никого не трогала, а эта бабка смотрела на балконе телевизор, где диктор что-то рассказывал, а потом в кадре появилась я, и в конце раздался мой крик. Старуха громко захохотала. Затем на экране опять появился смеющийся ведущий и заговорил на турецком. Из следующего за этим сюжета я узнала, что видео разошлось на мемы. Кто-то сделал из моего вопля песню, кто-то вставил в конце перепуганную овцу и так далее. Бабка повернулась ко мне, вытирая слезы от смеха, а я надела очки и побежала, как будто она могла меня узнать. Я была знаменита, но неузнаваема, как уличный художник Бэнкси.

Бежала я недолго, легкая атлетика не являлась моей сильной стороной. Там, где дорога опять поворачивала к пляжу, находился заброшенный участок с зарослями какой-то травы выше меня, наверное, на метр, я свернула туда, и меня внезапно стало тошнить. Я уперлась руками в колени, согнулась пополам и изрыгала из себя и завтрак, и боль. Сопровождалось это опять какими-то жуткими звуками из моей гортани, как будто из меня выходил демон. После того как все закончилось, стало легче. Я достала из сумочки зеркало: вены на лбу надулись, глаза были красными, на подбородке висела слюна, из носа текло. Идти в таком виде туда, где люди счастливо загорают и купаются, я не хотела и решила направиться вглубь участка. Между высокими зарослями была видна тропинка. Я шла по ней и надеялась, что тут скрывается какой-то неизвестный науке монстр, наподобие краба, с длинными острыми конечностями, которые проткнут меня насквозь, навсегда лишив этих мук повседневности, но увы, никого, кроме кур, там не оказалось.

Дорожка привела меня на берег речушки, впадающей в море. Наверное, этот участок принадлежал какому-то гордому и нежадному турку, который категорически отказался продавать его под застройку, потому что вокруг были или дорогие виллы, или отели. Там, где заканчивалась высокая растительность, стоял развалившийся домик, а рядом с ним – старое дерево, увешанное огромными красными гранатами, некоторые из них уже лопнули, обнажив бордовую мякоть. Я сорвала один, залезла в лодку, которая стояла на берегу, и начала есть. Бусины граната лопались во рту от малейшего движения языком. Я хрустела косточками и думала о том, что со мной приключилось за последние два дня, а поделиться этим мне было не с