Лавр. Чагин. Брисбен. Комплект из 3 книг - Евгений Германович Водолазкин

– Сейчас мне кажется, что было, – ответил Исидор.

– Лучше я переведу, что не было, – предложил переводчик.

– Ну, тогда получается, что не было.

– Опишите дом вашего детства.

– Дом моего детства был деревянным, а стена его, выходившая на реку Ангару, обнаруживала некоторый наклон, год от года увеличивавшийся. Во дворе стояла старая колонка, из которой мы брали воду – кроме тех нередких дней, когда вода замерзала. В такие дни мы с соседскими детьми играли в сенях в подкидного дурака, дурак же должен был выйти во двор и поцеловать колонку. Губы его примерзали к металлу.

– Какая бессмысленная жестокость! – воскликнул Барлоу. – Он ведь мог повредить губы!

– Кто, дурак? – переспросил Исидор. – Так ведь и повреждал. Мы потом ему их маслом мазали. Подсолнечным маслом, понимаете?

Офицер кивнул. Подошел к окну и, рассматривая кого-то на улице, спросил:

– Вы бежали через окно в туалете?

– Да, сэр.

– Такое? – Барлоу двумя руками взялся за шпингалеты, и створка со скрежетом поехала вверх. – Мне для протокола.

– Да, такое. У нас другие окна.

Не оборачиваясь, офицер спросил:

– Каковы побудительные мотивы вашего побега?

За его спиной иркутский предатель скроил страшную рожу. Подсказывая Исидору правильный ответ, он нарисовал в воздухе пятиконечную звезду, а затем двумя указательными пальцами изобразил на голове рога. Переводчик смотрел на него с нескрываемым удивлением.

– Побудительные причины? – переспросил Исидор. – Это, наверное… Скорее всего…

– Отсутствие счастья? – задумчиво спросил Барлоу. – Отсутствие счастья и бессмысленная жестокость. Вполне весомые причины для побега. Интересно, что у нас то же самое. И куда, спрашивается, бежать нам?

Хороший вопрос, что и говорить. И у меня на него есть ответ. Я, Печников Николай Иванович, передаю его, преодолевая расстояния и границы: бегите к нам. И невольно вспоминаются строки неизвестного мне поэта:

И вот уж летит моя шифрограмма-молния к уроженцу иркутских пределов Чагину Исидору Пантелеевичу: ознакомить бы их, Исидор Пантелеевич, с возможностями, предоставляемыми нашими пространствами и гостеприимством! Уж мы-то встретили бы, уж мы бы расстарались, памятуя о сказанном Достоевским: «О, народы Европы даже не знают, как они нам дороги!» Сколь часто нападали они на нас – а мы их любили. Если даже били их, то только в ответ. И с любовью.

В соответствии с самыми смелыми нашими предположениями, Исидору было предложено место в библиотеке Британского музея. Они всегда предлагают места в библиотеке, там у них преимущественно перебежчики и работают. Что понятно. Зарплата библиотекаря работодателя не разорит, ибо невелика, а тайн в библиотеке никаких, на первый взгляд, не содержится. Правда, ставят малых сих не на выдачу (неизвестно ведь,что они еще, выдавая книги, могут наговорить читателям), а в фонды: переноси, голубчик, книги и радуйся, что трудоустроился.

Исидор, соответственно, и радовался. Прибывал по утрам в учреждение, надевал хлопчатобумажный халат с нарукавниками и получал пачку бланков с заказами. Катя́ перед собой тележку, отправлялся в фонды на розыски литературы. Работа не сказать чтобы нервная, а даже напротив – умиротворяющая.

Глухой стук колес на стыках ковровых дорожек успокоителен. Прокатываешься себе вдоль полок, снимаешь востребованные издания и укладываешь на тележку. Таковое существование одиноко и гармонирует с чагинским умонастроением, поскольку не ахти каким общественным лицом является наш Исидор.

Иногда по пути в читальный зал он пролистывает заказанное, непроизвольно его запоминая. «Я вовсе не намерен утомлять читателя пространным объяснением разнообразия и важности предмета, за который я взялся, так как достоинства моего выбора только обнаружили бы с большей очевидностью недостатки моего труда и сделали бы их менее извинительными». Исидор любуется красотой и научностью слога. Эдуард, между прочим, Гиббон, «История упадка и крушения Римской империи».

Читая бессмертные строки Гиббона, новоиспеченный библиотекарь мысленно слышит их в исполнении Лоуренса Оливье: «Во втором столетии христианской эры владычество Рима обнимало лучшую часть земного шара и самую цивилизованную часть человеческого рода. Границы этой обширной монархии охранялись старинною славой и дисциплинированной храбростью».

Подкатывая тележку к месту выдачи, Исидор всё еще внемлет эху волшебных слов. Его, значит, спрашивают, почему заказ выполнялся так долго, а он, не в силах оторваться от целебной музыки Гиббона, что-то отвечает, охвачен старинною славой и дисциплинированной храбростью.

На окружающих Чагин производил впечатление человека, увлеченного наукой, но рассеянного. Заменим, однако ж, противительный союз на соединительный –и рассеянного, ибо увлеченность наукой предполагает высокую степень рассеянности. Сколь высока она, спросите, была? Отвечаю: в пределах допустимого.

Чагина никогда не видели в пижамных штанах или домашних тапочках, в то время как отдельные сотрудники появлялись на рабочем месте именно в таком обмундировании. Вывернутые наизнанку рубашки, носки разного цвета – всё это в библиотеке не было редкостью и в известном смысле ее украшало. Не догадываясь о легком беспорядке в одежде, они продолжали выполнять служебные обязанности с дисциплинированной храбростью.

В первую же неделю пребывания в Лондоне Исидор отправился на могилу Даниеля Дефо. Толчком к тому послужило воспоминание о Шлимановском кружке. Как следует из шифрованного донесения (июнь 1964), стоя на кладбище Банхилл Филдс Бериал Граунд, Чагин слышал голоса Вельского и Веры Мельниковой. По словам отправителя, произносимое ими смешивались с шумом старых деревьев и отдаленным гулом трактора. Порою гул приближался, и на кладбищенской дорожке показывался трактор с прицепом, груженным сухими ветками. Свисая с бортов прицепа, ветки качались и задумчиво поглаживали встречных.

Воспроизводя речь Вельского и Мельниковой дословно, Чагин отмечает, что здесь она звучала чуждо и, можно сказать, сиротливо. На 1-й линии Васильевского острова этой речи был свойствен другой тембр, и окружала ее совсем другая атмосфера. Воспоминание о тогдашнем уюте накрыло Исидора теплой волною и слегка даже качало, не вызывая желания ощутить под ногами твердую почву.

Ознакомившись с документом, Николай Петрович промолвил:

– Хартия сия свидетельствует о том, что прошлое в нашем подшефном не отболело, а наоборот, тревожит его своими внезапными уколами.

Николай Петрович вообще-то – очень поэтичный человек. От писания стихов хотя и воздерживается, зато виртуозно режет маски.

В конце присланной шифровки следует краткое сравнение Банхилл Филдс Бериал Граунд со Смоленским кладбищем. Сопоставляя чувства, нахлынувшие на него на двух указанных объектах, Исидор высказывается не в пользу английского захоронения. На основании изложенного Чагиным посещает меня шальная мысль: а что, если перезахоронить Д. Дефо на Смоленском кладбище? Предвижу, что кому-то такая процедура покажется несвоевременной. Так я ведь и не настаиваю, но на посещение мысли, согласитесь, имею право.

Вот я давеча сказал, что в библиотеке, на первый взгляд, никаких тайн не содержится. Внимательный читатель, убежден, сказанное отметил. Но я ведь сказал: на первый. При втором же брошенном на Британскую библиотеку взгляде обнаруживаются у нее не то чтобы тайны, но события, о которых там лишний раз не поминают. Имею в виду покупку Синайского кодекса у ленинградской Публичной