Лавр. Чагин. Брисбен. Комплект из 3 книг - Евгений Германович Водолазкин

– Николай Иванович, будьте так любезны, предложите Исидору Пантелеевичу условия оперативного задания. Первое, что придет в вашу голову.

Что же, спросит пытливый читатель, в мою голову пришло первым?

– Юноша, – обратился я к испытуемому, – имеет место преследование на крыше. Доложите ваши возможные действия.

Не лезя в карман за словом, Чагин назвал виды крыш: плоскую, односкатную, двускатную, пилообразную, мансардную, ажурную, шатровую et cetera – вплоть до пагоды, купола и шпиля. Далее он описал особенности преследования на разных типах крыш.

– Ну, как? – спросил меня Николай Петрович сияя. – Вы, Николай Иванович, удовлетворены?

Скрывая хитринку в глазах, я изобразил легкую неудовлетворенность:

– Неплохо, неплохо. Кроме одного: Исидор Пантелеевич не упомянул об особенностях преследования на шпиле.

– И какие же там особенности? – поинтересовался Николай Петрович с оттенком неодобрения.

– Особенности в том, – скромно ответил я, – что вследствие конструкции шпиля преследование там не представляется возможным.

Улыбнувшись в усы, я обратился к Чагину:

– Могу представить вас, молодой человек, на пагоде и даже на куполе (хотя уже на куполе ощутим эффект сползания), но на шпиле – увольте-с. Всякое движение – а уж тем более преследование – по сути своей горизонтально, в то время как шпиль принципиально ориентирован на вертикаль. Вы способны представить себе вертикальное движение, и уж тем более – преследование?

– Способен, – ответил Чагин. – Имя ему – восхождение, которое одновременно может быть и преследованием.

Николай Петрович, решив поддержать ученика, сказал:

– Отчего же нельзя представить, что, предположим, альпинист преследует альпиниста?

Это был полный отрыв от реальности, граничащий с пустым теоретизированием.

– А сколько альпинистов поместится на острие шпиля? – уточнил я.

– Не заостряйте, – Николай Петрович уже не скрывал раздражения. – Боюсь, что наш спор переходит в область схоластики.

Внешне я сохранял спокойствие, и только по ходившим желвакам внимательный наблюдатель мог распознать гамму обуревавших меня чувств. Безотчетно я уже отдавал себе отчет в том, что Николаю тому же Петровичу, обвинившему меня в схоластике, не то что на крыше – на первом или, скажем, цокольном этаже никого никогда не задержать. Клянусь Юпитером, никого и никогда!

– Смирись, Николай Иванович, – сказал я себе, – и будь способен подняться над второстепенным, даже если оно вознесено на кончик шпиля.

Умение это пришло ко мне, однако же, не сразу.

Родившийся в голодном Петрограде, рано познал я тяготы жизни. Матери моей не стало, когда мне было пять неполных лет. А с семи лет я в семилетке учился, где меня все и всячески обижали. Прожигали мне, говоря примерно, папиросами рубашку. Рубашка эта навыпуск была, и так вся дырка на дырке – уж зачем, спрашивается, новые прожигать? Нет, прожигали.

Один отвлекал разговором, другой же брался за подол рубашки, где она телом не ощущается, и прожигал, и я того не видел. Потом уже по запаху дыма определял, что имеет место прожжение, только что, любезный читатель, мог я с этим поделать? Сила ведь была не на моей стороне. Но именно тогда я узнал цену силы и стал о ней мечтать.

Дырки мне никто не штопал, поскольку мать давно уже покоилась под двухметровым слоем грунта, и дали мне в школе прозвище –Решето. Решето, иди сюда – Решето, иди туда. Принеси то – принеси сё. Я же, превозмогая обиду, шутил, что с дырками мне прохладнее. Шутил, что имею вентиляцию, какой ни у кого нет. Дома же, понятно, плакал, и то – втайне от отца, потому что всё равно бы он не смог меня защитить.

Жизнь моя в семилетке была униженной и оскорбленной, и главной моей мечтой была мечта об окончании школы. Спасибо, хоть дыры перестали со временем прожигать. Подводя итог своим школьным годам, выражу мнение, что петроградские дети безжалостны. Как, думаю, и все остальные.

Матери, по понятным причинам, не помню, а отца помню. Печник был. У нас все печники – и дед, и отец, и брат его, и племянник. Семейное призвание, трудовая, если можно так выразиться, династия печников, отчего и фамилия наша – Печниковы, и дразнят нас: «Друг сердечный, таракан запечный».

Летом мы с отцом по дворам ходили, и он кричал тонким своим голосом нараспев: «Пе-чи ло-жим! Пе-чи ло-жим!», отчего и прозвали нас печеложцами. Сильно его этот голос подводил, ибо печное дело требует основательности, а с бабьим голосом – ну, какую (так полагали) он сложит печь? Хотя заблуждались, конечно.

Умирая, шепнул мне, провидец, втайне от толпившихся у одра коллег: «Иди на Путиловский завод, тебя примут. В жизни переспектива важна, а печное дело ею не обладает».

Пришел я на Путиловский, меня и спрашивают:

– Кто таков?

– Так и так, – докладываю, – пролетарская косточка. С отцом печи ложил.

Рассказал им стихотворение «Ленин и печник» (все Печниковы его знают).

– О печах, – сказали, – забудь, ибо это есть вчерашний день цивилизации.

Поставили меня учеником токаря.

– А печи, – засмеялись, – мы уж, напротив, демонтировать собираемся.

Хорошо, думаю. Есть, получается, возможность прогрессировать.

Несколько лет, с позволения сказать, токарничал, а перед самой Отечественной призван был в армию. Воевал и, будучи ранен, демобилизовался. Но на Путиловский уже не пошел: не очень мне там было органично, если честно. Можно прямо сказать, что совсем даже не нравилось. И поступил я в автодорожный техникум, и мне там тоже не нравилось, но, превозмогая нелюбовь, счел возможным оный окончить.

Племянник отца, брат мой двоюродный, печник Севастьян Печников работал тогда в Центральной городской библиотеке печником. Поинтересовался он, можно ли меня в библиотеку – ну, как бы устроить. Нашлось местечко в пожарной безопасности, с тех пор там и подвизался. В прежней своей жизни способствовал разжиганию огня, а тут был поставлен для его, наоборот, тушения. Парадоксальна судьба моя, и многое в ней труднообъяснимо.

Последовали годы спокойствия, ведь работа сия течет в ожидании грозного часа пожара. Сводится к рутинным действиям, как то: проверить обесточивание электроприборов перед закрытием учреждения, а также получить в каждом отделе подпись лица, ответственного за противопожарное состояние. Скучновато, по правде говоря, негероически как-то.

Нет-нет да и мелькало мечтание – а не поджечь ли библиотеку самому? Отчего-то же, думалось, называется она очагом культуры? Поджечь в испытательных целях, дабы стали очевидны истинные качества каждого: пожар – он всякого человека насквозь просвечивает. Было это, повторяю, одно лишь мечтание, потому что кто бы вышеозначенное санкционировал? Кто бы взял на себя подобную ответственность? А хоть бы даже и взял – поджог по сути своей шаг безответственный.

Со временем, однако, случился и пожар, на котором явил я беспримерную стойкость. По результатам данного ЧП был произведен в чин начальника пожарной охраны – на место бывшего начальника, на том же пожаре сгоревшего. Вступая в должность, изумлялся я превратностям судьбы: один на пожаре сгорает, а другой, напротив, на нем же