Лавр. Чагин. Брисбен. Комплект из 3 книг - Евгений Германович Водолазкин

– Николай Петрович, – сказал я с выражением, – если вы не подготовите сего мнемониста для работы за границей, то грош вам цена.

Николай Петрович посмотрел на меня с удивлением.

– В базарный день, – добавил я случайно забытое уточнение.

Кажется, именно оно и послужило решающим аргументом.

О том, что Вельский злоупотребляет фотокопировальной техникой, сигналы к нам поступали уже давно, и означенного Вельского мы собирались накрыть в самой библиотеке.

– Николай Петрович, – сказал я Николаю Петровичу, – предлагаю рутинное задержание превратить в образцово-показательную акцию. Совместную операцию внутренней безопасности и гражданской обороны. В ее ходе мы должны воспитать молодого сотрудника-мнемониста, преданного идеалам внутренней обороны и гражданской безопасности.

Я нарочно спутал названия двух служб, чтобы подчеркнуть их единство, и Николай Петрович это понял. Выслушав меня, он сказал:

– За брутальной внешностью в вас, Николай Иванович, скрывается гибкий тактик и жесткий стратег. Вы, Николай Иванович, оказались натурой неожиданно тонкой.

Это было сказано еще до моего падения на лестнице, о каковых словах Николай Петрович впоследствии совершенно забыл, полагая, что свойственная мне тонкость, а также гибкость и жесткость стали проявляться лишь после соприкосновения головы моей с гранитом. Ему представляется, что ступенька стала на самом деле ступенью в моем поступательном развитии.

Даже по прошествии лет, прогуливаясь в галерее исторического факультета, я невольно задерживал шаг у места моего падения. Оно по-прежнему продолжало притягивать меня.

– Веришь ли ты, Николай Иванович, – спросил я себя, – что неодушевленный сей гранит может повлиять на высокоорганизованную материю, каковой является человеческий разум?

– Нет, Николай Иванович, – ответил я себе, – не верю в такую возможность. Гранит способен убить мозг, но заставить его меняться он не в силах.

В один из дней я привел в галерею Николая Петровича, поставил его на пресловутую ступеньку и повторил ему волновавший меня вопрос.

– Почему, Николай Иванович, вы не могли задать мне этот вопрос в библиотеке? – поинтересовался он.

– Потому, драгоценный Николай Петрович, – тихо ответил я, – что мне было важно поместить вас на этой ступеньке в качестве следственного эксперимента. Что вы теперь чувствуете?

Бесчувствен, Николай Петрович стоял на ступеньке и смотрел в сторону.

– Теперь вы всё поняли? – спросил я беззлобно.

Николай Петрович молча кивнул. Я понял, что он не понял ничего.

В следующем вопросе к Николаю Петровичу я постарался эту мысль несколько педалировать:

– Вы поняли, что я понял, что вы не поняли ничего?

– Важно, что мы друг друга поняли, – ответил Николай Петрович уклончиво.

Он сделал шаг со ступеньки и вознамерился было уйти, но я окликнул его:

– Николай!

Я впервые обратился к нему без отчества, чтобы это не звучало слишком уж по-отечески.

– Николай! – окликнул я его еще раз. – А ведь вы ничего не поняли…

Он втянул голову в плечи, и я заметил, что верхняя пуговица его кителя не застегнута.

– Вы понимаете дело так, что мы поняли, что ничего не поняли, – сказал я, застегивая Николаю Петровичу пуговицу. – В то время как я понимаю, что мы не поняли, что всё поняли. Непонимание по понятным причинам обернулось пониманием. Неужели вы этого не понимаете?

Он сделал нетерпеливое движение головой – и пуговица снова расстегнулась. Я не стал застегивать ее повторно. Взявшись за пуговицу, молвил сокрушенно:

– Невольно отмечаю, что за последние годы вы, Николай, фактически лишились шеи. Простите, но это так симптоматично: вы лишены возможности осмотреться. Слишком узок ваш кругозор.

Это был наш первый и последний мировоззренческий спор на высоком уровне абстракции. В дальнейшем – как, впрочем, и в прошедшем – мы на этот уровень уже не выходили. Обсуждали только конкретику.

Но вернемся к делу Вельского. Юноша Альберт указал нам заранее, где Вельский прячет свои копии, и их можно было изъять сразу же. Не ища легких путей, я, однако же, предпочел устроить более продолжительные поиски. Во-первых, всегда интересно, что лежит у человека в шкафу, а во-вторых – обыск, работа размеренная и ритмичная, меня обычно успокаивает.

Суд протекал без эксцессов, если не считать просьбы о прощении, обращенной Чагиным к Вельскому.

– Нервы, нервы! – прошептал я Николаю Петровичу. – Закроем на это глаза.

Но глаза его были и так закрыты: в жарко натопленном помещении Николай Петрович попросту заснул. Стареешь, брат, подумал я, ничем не выдавая хода своих мыслей. Провел бестрепетной рукой перед его глазами, но они не открылись. Провел другой – тот же результат. Чтобы не привлекать внимания общественности (она начинала хихикать), оставил свои попытки и вышел вон.

Ближайшие дни мой коллега, казалось, продолжал пребывать в состоянии сна. Я же, жаждавший немедленно приступить к подготовке операции «Биг-Бен», был в своих ожиданиях нежданно-негаданно обманут. Николай Петрович связался со мной по телефону и предложил операцию безотлагательно отложить. Коротко он проинформировал меня, что в дело вмешался человеческий фактор в виде Мельниковой В.А., бросившей мнемониста Чагина. Последний же, будучи брошен, пребывал, по словам Николая Петровича, в разобранном состоянии.

– Что ж, – предложил я, – тогда давайте его соберем.

– Человек – не автомат Калашникова, чтобы его вот так вот взять и собрать.

В словах Николая Петровича мне почудился намек на мое прежнее увлечение сборкой и разборкой автомата. Усмехнувшись, я подумал: не всем же, как говорится, вырезать африканские маски.

– Ну, что вы молчите? – раздалось в трубке. – Остается ждать.

– Право же, ничего другого не остается, – промолвил я. – Вы сняли это у меня с языка.

– Хорошо, что все-таки снял. – В тоне коллеги я почувствовал некий как бы сарказм. – А то так бы оно там и висело.

Пользуясь отсутствием визуального контакта, я показал Николаю Петровичу язык. Потом подошел к зеркалу и показал его себе. Сказал:

– Язык твой, Николай Иванович, здоров и розов. Пользуйся им всесторонне, ибо он – друг твой.

Что и говорить: красноречие мое расцветало на глазах.

Сердечные свои раны Чагин залечил к концу зимы. 1 марта Николай Петрович, Исидор и я начали интенсивную подготовку к операции. Недавно еще анемичен, мнемонист набрал свою прежнюю силу и предался запоминанию необходимых вещей. Сказать, что он схватывал всё на лету, – ничего не сказать. Исидор находился в состоянии, без преувеличения, полета. Уже через месяц занятий приемы разведывательной работы (с ними Чагина знакомил Николай Петрович) отложились в его памяти беспрецедентным по своему объему грузом.

Читателю, я думаю, бросилось в глаза, как легко и непринужденно я употребляю слово беспрецедентный. Достиг я этого, однако же, не сразу – потребовались время и усилия. Так уж оно заведено на свете: без труда не выловишь и рыбку из пруда. Чагин же благодаря своему поразительному дару вылавливал рыбку именно так. Ни один из известных агентов (а агенты по преимуществу неизвестны) не запоминал столько полезной информации в такой короткий отрезок времени. Для любого, даже самого невероятного, случая в голове Исидора помещались необходимые сведения.

Время от времени Николай Петрович устраивал