Лавр. Чагин. Брисбен. Комплект из 3 книг - Евгений Германович Водолазкин

– Не могу, – тихо ответил Исидор.

– Ну, тогда докладывайте, что запомнили. Вы пропустили только предисловие.

И Чагин начал докладывать. Он и в самом деле не мог поверить в этот расстрел. Изо всех сил пытался ощутить в себе злость к клеветнику Вельскому, потому что эта злость могла бы стать его оправданием. Но он ее не находил. Говорил ровным механическим голосом, как бы сосредоточившись на точном воспроизведении текста.

– Ну, вот и славно! – сказал Николай Петрович, когда Чагин закончил.

– Это ЧП, – выразил свое мнение директор.

Оба Николая кивнули. С тем, что это ЧП, они не могли не согласиться.

– Что теперь будет? – несмело спросил Чагин.

– А ничего, – ответил Николай Петрович. – Текст расшифруют, и вы, наш бедный друг, его подпишете. Вообще же, всё это – ерунда, а вас ждут великие дела. Вы прошли экзамен на профпригодность.

Он откинулся на спинку стула.

– В вашем отношении имеются большие планы, – Николай Иванович показал руками их размер. – Я ведь не зря просил вас выучить вашу биографию.

– И все-таки это ЧП, – повторил директор.

Все встали и начали одеваться. Когда Николай Петрович взялся уже за ручку двери, Николай Иванович попросил минутку внимания. Он стоял с сосредоточенным видом, как бы что-то припоминая. Шевелил губами.

– Что-то упустили? – спросил директор.

Николай Иванович кивнул и прочел «Клеветникам России».

– Можно было не записывать, – сказал Николай Петрович стенографистке. – Этот текст у нас уже расшифрован.

Вельского арестовали через неделю – во время очередного заседания. В этот день квартира на 1-й линии превратилась в западню. Дверь кружковцам открывал не Вельский – двое в штатском. Они вели пришедших в комнату и рассаживали вокруг стола. Там их по очереди допрашивал Николай Петрович. Николай Иванович на общественных началах помогал с обыском.

За происходящим наблюдали понятые: дворник и соседка по лестничной площадке. Их лица излучали благонамеренность. От усиленной непричастности к задержанным они то и дело вздыхали – тихо, но горько. Эта пара просто не могла себе представить, какие страшные вещи способны скрываться за обычной вроде бы дверью. В их широко раскрытых глазах потрясение смешивалось с любопытством.

Когда Исидора и Веру ввели в комнату, Вельского они заметили не сразу. Он полулежал в кресле, находившемся вне светлого круга абажура. Голова его была откинута на вышитую подушку. В первое мгновение эта поза показалась Чагину неуместно вальяжной, но о вальяжности здесь не было и речи. Вельский был в полуобморочном состоянии. Он плакал.

Во всём происходящем самым ужасным был этот плач. Он сопровождался тихим скулением и размазыванием слез по лицу.

Один из штатских принес Вельскому воды.

– Георгий Николаевич, да будьте вы в конце концов мужчиной! – сказал он, подавая стакан.

Вельский принял стакан двумя руками и сделал два громких стонущих глотка.

– Тюрьму я не переживу, – всхлипнул он, возвращая стакан.

– А я считаю: нашкодил – отвечай, – высказался дворник.

Сказано это было с таким умиротворением, что Вельский перестал плакать. В произнесенном не было ни злорадства, ни даже осуждения. Одно лишь отсутствие стремления оспорить бытие. Вельский с удивлением посмотрел на дворника и больше ничего не говорил.

В это время допрашивали Альберта. В отличие от Вельского, он держался хмуро и даже вызывающе. На все вопросы Николая Петровича отвечал:не помню, не видел, не знаю. Чагин взглянул на Веру: на ее лице было восхищение. Поведение Альберта произвело впечатление даже на Вельского. Он немного выровнялся в кресле и молча наблюдал за учеником. Когда же тот сообщил, что готов умереть за идею, Вельский снова застонал, но это только подстегнуло Альберта.

– От меня, – губы его скривились в презрительной усмешке, – вы не узнаете ни-че-го.

Николай Петрович бросил на него быстрый взгляд:

– Ну, вы не очень-то.

В его словах чувствовалось неподдельное раздражение.

– Ни-че-го! – повторил Альберт.

Исидор чувствовал, что близок к обмороку. Вероятно, это заметил и Николай Петрович. С Чагиным и Верой он обошелся гораздо мягче, чем с остальными. Записав их данные, по-отечески сказал:

– Видите, как просто вляпаться в плохую историю.

Было ясно, что выдавать информаторов не входило в его планы.

Обыск прошел довольно быстро – минут за сорок. Судя по всему, Николай Иванович знал, что искать и где искать. Для порядка он прошелся по ящикам комодов и кухонного буфета, а затем целенаправленно подошел к кровати. Из-под матраса были извлечены две пачки фотокопий, которые немедленно предъявили понятым.

– Бердяев. «Истоки русского коммунизма», – прочитал вслух Николай Иванович. – Бунин. «Окаянные дни».

– Эх! – дворник крякнул и сокрушенно покачал головой. – Окаянные, да? Ну, разве ж так можно?

Всех, кроме Вельского, отпустили под подписку о невыезде. Выйдя из парадного, Вера крепко обняла Альберта.

– Ты – герой!

Альберт пожал плечами.

– В жизни есть минуты, – он посмотрел Вере в глаза, – когда по-другому вести себя просто подло.

Ни с кем не попрощавшись, Альберт быстро пошел по 1-й линии в сторону Невы.

Занимаюсь описанием мелочей. Членские книжки, грамоты, пригласительные. Встречаются даже трамвайные билеты. Гербарий с надписью злаковые. Нехорошее звучание слова (зло, злачный) вызывает любопытство. Открываю альбом. Злаковые – воплощение миролюбия и беззащитности. Проложены папиросной бумагой.

Я всё откладывал эту работу, она казалась мне скучной, а взялся за нее – и не могу оторваться. Жизнь представлена мелочами, и в каждую эпоху они свои. Например, трамвайные билеты. Маленькие такие, стоили три копейки. Ленинградские. А иркутские – чуть побольше, двадцать пять копеек, дореформенные. Здесь же – кошелек с двадцатью пятью копейками двумя монетами (двадцать плюс пять). Так, чтобы сразу расплатиться.

Снимок с военных сборов. Исидор, оказывается, был лейтенантом запаса. На фотографии – настоящий военный. Взгляд – решительный, четко очерченный подбородок: вот какие запасы имелись тогда у нашей армии.

Мне сейчас подумалось, что было в Чагине что-то актерское. Недаром самым близким его другом был знаменитый артист Григоренко. На первый взгляд мысль об актерстве кажется спорной, но вот как раз на фотографиях это очень заметно. Исидор с Верой – герой-любовник: вряд ли она могла бы полюбить Чагина времен Архива. А вот он с Вериными племянниками (запись на обороте) – воплощенная любовь к детям. На овощебазе. Что-то в лице Исидора здесь неуловимо овощное, даже стручкообразное. Странным образом на этой фотографии намечен будущий его вид.

Почему из разных своих обликов Чагин выбрал именно этот? Выбрал – и уже не изменял ему, словно раз и навсегда стал частью своего гербария. Представляю, как спал он не на кровати, а в раскрытом на середине гербарии. Накрывшись папиросной бумагой.

Ники почему-то нет. Пол-одиннадцатого. Одиннадцать. Полдвенадцатого.

Сегодня часов в восемь я звонил ей на мобильный, но абонент был вне зоны доступа. Позвонил еще через полчаса – то же самое. Судьба абонента начинает меня беспокоить. Почему он не возвращается?

Этот вопрос – не для Ники. Ее поступки он сопровождает крайне редко. Почему столько времени она ничего не сообщала