Лавр. Чагин. Брисбен. Комплект из 3 книг - Евгений Германович Водолазкин

Лариса Федоровна ни о чем не расспрашивала, а Ника ничего не объясняла. Спросила только о братьях: два старших куда-то переехали (куда – непонятно), а пятнадцатилетний Вася жил с матерью. Вася – единственный, о ком имелись достоверные сведения – был на рыбалке. Вернулся с несколькими окунями.

– Вы окуней едите? – спросила меня Лариса Федоровна.

– Ем.

Кажется, это был единственный ее прямой вопрос ко мне. И мой прямой ответ.

Васю наш приезд тоже не удивил. Нам он был рад, но радость свою обнаруживал с достоинством.

На следующий день пришло несколько родственников, и мы отметили наше знакомство. Я вышел в магазин, купил водки и вина. Кое-что Ника с матерью приготовили, а родственники принесли в кастрюлях салаты. Входя, они говорили: «С законным браком!» Нам был вручен конверт с небольшой суммой денег, а тетя Ники подарила пару хрустальных лебедей.

Когда сели за стол, прозвучало горько, и мы поцеловались. Потом говорили о какой-то Антонине. Похоже, Антонина была здесь постоянной темой, поскольку вела себя, по общему мнению, неправильно, где-то даже вызывающе.

– А ведь ей уже сорок один, – сказала тетя Ники.

Неожиданно она обернулась ко мне:

– А вам, простите, сколько?

– Двадцать девять.

– Интересный мужчина, – сказала тетина соседка.

Пили в основном водку и подолгу молчали. Для интереса я попробовал вино. Оно напоминало разведенный спиртом компот, и я тоже стал пить водку.

– Ну, как там в Петербурге? – спросила тетя.

– Нормально, – ответила Ника.

Уходя, гости еще раз поздравили нас с законным браком. Стоя на пороге, Лариса Федоровна поклонилась:

– Спасибо, гости дорогие.

На следующее утро мы уехали.

На одном из заседаний Шлимановского кружка речь неожиданно зашла о поэте Георгии Иванове. То есть не то чтобы зашла – ее завел Вельский. Он принес пачку листов, которые оказались копией книги стихов Георгия Иванова. О таком поэте Исидор никогда не слышал, но уже первое прочитанное вслух стихотворение ему понравилось, особенно две последние строки:

О существовании Иванова не знал никто – кроме Вельского. Его рассказ о судьбе поэта-эмигранта нашел в сердцах кружковцев немедленный отклик. Исидору, тонко чувствовавшему звуки, нравилось уже то, что это был Ива́нов, а не Ивано́в. Протяжное а звучало, по его мнению, очень поэтично. В представлении Чагина такой и должна была быть фамилия настоящего поэта. С невероятной четкостью он видел описанную Ивановым рыжую траву и слышал плеск Невы. Волны с шлепаньем накатывали на гранитные ступени у сфинксов. Поэт говорил о том, что сам не очень-то понимал, и Исидора это по-особенному трогало. Он не знал, что в поэзии допустимы и такие высказывания. Порой – даже желательны.

Следуя внезапному порыву, Чагин сказал, что завтра же возьмет стихи Иванова в библиотеке. Вельский посмотрел на него с удивлением:

– Боюсь, что там вы их не возьмете.

– Это вам говорю из Парижа я, – напомнила Исидору Янина.

– Очевидно, он возьмет книгу в парижской библиотеке, – засмеялся Альберт, а за ним – все остальные.

Он возьмет. Впервые в этом сообществе об Исидоре кто-то говорил в третьем лице. Обиднее всего ему было то, что Вера тоже улыбнулась. И Альберт в это мгновение смотрел на нее.

– Я дам вам эту книгу на день, – сказал Вельский. – Сможете ее прочитать.

– И запомнить, – добавил Альберт.

Все снова засмеялись.

Прощаясь, Вельский вручил Чагину папку с листами. Помявшись, попросил не особенно об этом распространяться.

Всю ночь Исидор и Вера по очереди читали вслух стихи Иванова. Некоторые были великолепны. Иные показались Вере несколько (она подбирала слово) сентиментальными. Чагин знал, что в Верином понимании это слово не обозначало ничего хорошего. Утром Исидор встретился с Вельским у входа в библиотеку и вернул ему папку.

На следующей встрече Шлимановского кружка снова говорили об Иванове. Вообще-то Исидор не очень понимал, какое отношение Иванов имеет к Шлиману. Если Дефо сближался со Шлиманом в пристрастии к вымыслу, то что в этой компании делал Иванов? После заседания Чагин поделился своими недоумениями с Верой.

– Всякая поэзия – вымысел, – ответила она. – То есть не то чтобы совсем вымысел – просто она не имеет прямого отношения к действительности.

Чагину Верин ответ понравился, и он поцеловал ее в губы. Он часто целовал ее так: ему нравилось всё, что эти губы произносили. Он называл Веру красавицей и умницей, а она принимала это благосклонно. Иногда смеялась:

– Правда?

Конечно, правда. И она это знала.

Подбирая темы для обсуждения, Вельский, вероятно, имел в виду их внутреннюю связь. Вместе с тем – и Исидор постепенно укреплялся в этой мысли – Вельский целенаправленно строил какой-то собственный мир, где царил дух доверия. С каждой встречей становилось всё очевиднее, что речь идет не просто о товариществе – о единомыслии.

Исидор сам удивлялся тому, с какой готовностью он проникался этим духом, как верил в него. И знал при этом, что Альберт – осведомитель. Да что Альберт – главным осведомителем был он. Исидор гнал от себя эту мысль, и она в самом деле на какое-то время уходила – обычно в присутствии Веры. Но в те минуты, когда он оставался один, эта мысль возникала перед ним в полный рост.

Альберт никогда не смотрел ему в глаза. Зато смотрел в глаза Вере, не стесняясь присутствия Исидора. Несколько раз он клал руку Вере на плечо, считая почему-то, что Исидор не решится этому препятствовать. Когда Альберт в очередной раз приобнял Веру, Чагин сбросил его руку с ее плеча. Произошло это при всех, и оттого Исидор чувствовал себя потом особенно плохо. Ситуацию спас Вельский, сказав, что поэзия обостряет чувства. Что Иванову было бы приятно увидеть, какое мощное воздействие оказывают его стихи. Перед тем как расстаться, Чагин попросил у Альберта прощения. Тот всё обратил в шутку и в глубоком поклоне взмахнул перед Исидором воображаемой шляпой.

Тем временем изменения в Николае Ивановиче принимали всё более явный характер. Нельзя было сказать, что ход его мыслей стал совершенно другим, а сам он, чего доброго, изменил идеалам юности. Свои обязанности Николай Иванович исполнял с прежней тщательностью, и рвение его в определенном смысле только усилилось. Изменения носили – как бы точнее это выразить? – стилевой характер. Как-то в разговоре с Исидором Николай Петрович назвал происходящее с коллегой приступами изысканности.

Первоначально на это не обращали внимания. Появление в речи Николая Ивановича не свойственных ему слов воспринималось как риторический прием. Слова сентенция, ипостась, отнюдь, изрядно, коль скоро и грядущее первое время не отменяли любимых им крепких выражений. В некотором отношении они их даже оттеняли и усиливали.

Когда же в потоке ненормативной лексики стали проскакивать милостивые государи, окружение Николая Ивановича почувствовало ветер перемен. К милостивым государям вскоре добавились душа моя и друг любезный.