Лавр. Чагин. Брисбен. Комплект из 3 книг - Евгений Германович Водолазкин

анонимно призывал к расправе с ними (за это он был приговорен к позорному столбу). Несколько раз переходил от тори к вигам и обратно, становясь тайным агентом обеих партий. В постоянном предательстве Дефо Чагину виделось своего рода вдохновение, не имевшее отношения к обычной корысти. Мутная, завораживающая поэзия измены.

В Шлимановском кружке Дефо все-таки оправдали, и главным основанием стал (конечно же) «Робинзон Крузо». Он всё оправдывает.

В тот вечер Исидор с Верой долго гуляли. Вера вернулась к разговору о Дефо:

– Не знаю, что может быть оправданием для интриг и доносов.

Каждое ее слово резало Исидора прямо по сердцу.

Вера остановилась и посмотрела на него.

– Ну, что ты молчишь? Ты не согласен?

– Согласен, – ответил Исидор.

В этот момент он видел свое изрезанное сердце, из которого, как из сжатой пальцами губки, сочилась кровь.

* * *

– А что оправдает нас? – спросил Николай Петрович, выслушав рассказ Чагина о заседании.

– Нам не в чем оправдываться, – отрезал Николай Иванович. – Мы отвечаем за безопасность Городской библиотеки.

Встреча с Николаями Чагина удивила, и прежде всего – Николай Иванович: в нем произошли какие-то изменения. Наряду с эпизодическими матами в речи его мелькнуло два-три выражения, совершенно ему не свойственных. Так, в конце разговора он вдруг сказал Николаю Петровичу:

– Ответьте мне, любезнейший, а что оправдало бы вас? Ну, если бы вы – чисто гипотетически – нуждались в оправдании.

Чисто гипотетически… Голос Николая Ивановича был неожиданно тонок и дрожащ. Николай Петрович бросил на него быстрый взгляд.

– Меня? Что оправдало бы? – Надув щеки, он выдул воздух в несколько приемов. – Резьба по дереву. Вырезаю наличники, иногда – маски. – Он посмотрел на Исидора. – Знаете, африканские такие маски? Вот их я и режу.

Николай Иванович хмуро кивнул и попрощался.

Дождавшись, когда тот скроется за поворотом, Николай Петрович сказал:

– В моем добровольном помощнике появилась какая-то странность. Я объясняю это ударом о ступеньку.

Подумав, добавил:

– А может, это влияние библиотеки? Он говорит, что стал читать книги.

Они двинулись в сторону метро «Василеостровская». На углу Среднего проспекта и 2-й линии Николай Петрович сказал:

– Здесь я живу. – Он показал на дом, стоящий в лесах. – Зайдем?

Поколебавшись, Исидор согласился.

Хозяин квартиры жил один. Всюду, включая коридор, вдоль стен размещались стеллажи, на которых были расставлены предметы, призванные Николая Петровича оправдать. В комнате у окна стоял небольшой верстак, возле которого были сложены пилы, лобзики и стамески.

– Сперва я резал наличники, – поделился Николай Петрович. – А потом уж как-то пришел к маскам.

Знатоком масок Исидор себя не считал, но даже без пояснений было очевидно, что вырезанные им маски – африканские. Всемирная отзывчивость Николая Петровича. Маски не смеялись и не плакали, они выражали какие-то другие чувства. В основном – гнев. Может быть, Николаю Петровичу в жизни не хватало, чтобы его пугали?

В гостях Чагин пробыл недолго. Выпив чаю, он распрощался и ушел. Уже в дверях Николай Петрович подарил ему маску – как показалось Исидору, самую страшную. Придя домой, он поставил ее на стеллаж на уровне лица. В первый же вечер у него и Веры возникло стойкое чувство, что они находятся под ее гневным наблюдением. Конкретных претензий маска не предъявляла, но общий ее настрой был неодобрительным. Подумав, Чагин поставил ее на самую высокую полку, но чувство неуюта исчезло лишь тогда, когда Вера попросила повернуть маску обратной стороной.

Я поднял голову: она там всё еще стояла.

* * *

Для Исидора настали дни величайшего счастья и величайшей муки. Просыпался он раньше Веры и долго смотрел на нее спящую. Здесь у Чагина следует каталог ее родинок и особых примет. На левой руке – прививка от оспы, в правой нижней части живота – шрам после вырезанного аппендицита. Строго говоря, ни то, ни другое особыми приметами не является, особенно прививка. Именно по ней бывшие граждане СССР узнают друг друга на иностранных пляжах.

По вечерам они иногда читали вслух. Начали с «Робинзона Крузо», это было предложение Веры. Чтение и стало главной болью Чагина, ведь на месте Дефо он неизменно представлял себя. Иногда ему снилось, как в течение трех дней он стоит, прикованный к позорному столбу. Таково было наказание Дефо за одну из самых сомнительных его мистификаций. Две соединенные колодки с отверстиями для головы и рук. Все имели право бросить в него чем угодно. И бросали.

В выходные нередко ездили за город. В таких случаях Вера просила Исидора подготовиться и прочитать на природе, запомнив, пару-тройку глав. Она говорила, что это избавляло от необходимости носить с собой книгу. На самом деле (и Чагин это знал) Вера всякий раз наслаждалась его удивительным даром, использовала любой случай, чтобы заставить память Исидора играть новыми красками. Порой ему казалось, что Вера любит не его, а этот дар.

Когда «Робинзона Крузо» дочитали, Чагин вздохнул с облегчением. Следующим чтением – его выбрала опять-таки Вера – стали «Старосветские помещики».

Она тогда сказала:

– Это – повесть о великой любви.

– Ты бы хотела, чтобы у нас была такая? – спросил Исидор.

Вера задумалась.

– Мы – другие, и любовь у нас другая. Я бы хотела, чтобы она была такой же сильной.

* * *

Это место из Дневника я прочитал Нике. Спросил, равняясь на Исидора:

– Что ты думаешь о нашей любви?

– А ты уверен, что у нас – любовь?

Холодный душ. Что тут скажешь – по крайней мере, честно. Я и в самом деле не был уверен, что у нас любовь. А – что? Случайность? Если бы не крыса…

Да, собственно, дело не в крысе. У Ники – трудности, ей нужна поддержка, а я готов поддержку оказать. По большому счету, не такая уж я для Ники находка. Но сейчас мы оказались нужны друг другу.

Протекал своего рода медовый месяц, размеренный и лишенный безумств. Неожиданно для нас состоялось и свадебное путешествие. Это была поездка в Тотьму.

Я уже говорил, что Исидор умер в Тотьме. Приехав в этот городок, снимал комнату. О том, почему он поехал именно туда и что там делал, ничего не известно. О Тотьме вспомнил директор. Он позвонил в тамошний краеведческий музей, и по его просьбе в Тотьме нашли чагинскую квартиру.

Музейные сотрудники встретились с квартирной хозяйкой Исидора. Да, жил у нее Исидор Чагин, а потом умер. По утрам ходил гулять, а днем писал что-то. Тихий такой жилец. Можно сказать, кроткий. Остались ли от Чагина какие-то бумаги? Да, остались. Что бы она сказала, если бы приехал сотрудник Архива и посмотрел их? Сказала бы: пусть смотрит.

Отправляя меня в командировку, директор был краток:

– Поживете в монастыре – сейчас это гостиница музея. Желаю вам плодотворного отшельничества.

– Если не возражаете, я поеду не один.

– Не возражаю, – ответил директор. – Но вы должны понимать, что так не станете отшельником.

Упущенный шанс. Я изобразил