Лавр. Чагин. Брисбен. Комплект из 3 книг - Евгений Германович Водолазкин

На поезде мы добрались до Вологды. Вагон был полупустым, в купе мы ехали одни. Звенели ложки в стаканах, туда-сюда ездила дверь – из-за неисправного замка она не закрывалась. Я не Исидор, и подробные описания мне даются труднее. Передам лишь общее настроение: было уютно.

На вологодском вокзале мы сели на автобус до Тотьмы. Если мне не изменяет память, ехали четыре часа. В Тотьме нас встретила сотрудница краеведческого музея, отвела в Спасо-Суморин монастырь и вручила изданный музеем путеводитель.

Когда мы разместились, позвонил директор:

– Всё в порядке?

– Нам дали келью на двоих.

– Сомнительное решение, – вздохнул директор. – Остается надеяться, что вы не свернете с правильного пути.

– Это исключается: теперь у нас есть путеводитель.

Перекусив в гостиничном буфете, мы отправились на квартиру Чагина. Хозяйка, Варвара Феодосьевна, по-северному окала:

– П ог ода кака-т о мерзка…

Мерзка. Ветер с мелким дождем.

Она угостила нас чаем.

Варвара Феодосьевна – нос картошкой, коса-плетенка – напоминала какого-то сказочного персонажа. Сколько ей было лет (веков)? Как определить – по годовым кольцам? У фольклорных героев нет возраста.

Она показала нам стопку бумаг на подоконнике:

– Цифра сплошная…

Я стал просматривать записи лист за листом. Сначала это были действительно только колонки цифр. Казалось, Исидор взвешивал возможности своей памяти. Но на листах были и подсчеты. Иногда появлялись слова: «Где гармония чисел? Пока не вижу». Еще: «Сумма цифр – 5 508. Год рождества Христова от Сотворения мира». Судя по отдельным датам, эти бумаги Исидор привез с собой.

Мало-помалу слова вытеснили цифры.

«Дрова в сарае отсырели. Когда горят, на срезе выступает влага. Трещат. Громко».

«Иркутск. В июне цветут тополя, в городе метель. Полез (кто?) на тополь за сережками. Обломилась ветка – упал. Летел с большой высоты, метров, думаю, семь. Приземлился на ноги – сначала на левую, потом на правую. Но человек же не кот, ему лучше не на ноги, а на бок падать. Все к нему бегут, а он: дайте дух перевести. Потом отец его выбежал и стал хлестать по щекам за то, что тот обе ступни раздробил».

«Услышал от сотрудницы Архива:ля-ля-тополя. Зачем она это говорит?»

«Ждали с одноклассниками катер. Стояли на причале. Ангара быстрая, водовороты. Меня сзади кто-то толкнул. Не сильно толкнул, я не должен был упасть в воду. Но я стоял задумавшись – и упал. Хотел зацепиться рукой за сваю, но свая скользкая, меня от нее отнесло. А у меня ни руки не двигаются, ни ноги, вода ледяная. Я попал в водоворот. Вот, думаю, как оно в водовороте. Не ожидал, что можно думать, даже когда в водоворот попадаешь. Ушел малость под воду, а потом снова вынырнул. А Валентин Трофимович, наш учитель литературы, не раздеваясь с причала прыгнул и меня за шиворот схватил. Я в него вцепился, а он: не цепляйся, мать твою, оба на дно пойдем. Хорошо, моторка плыла. Нас вытащили, а то уже ни я, ни он руками шевелить не могли. Толкнул меня Беляев, его за это из пионеров исключили. Сказали: ты, Беляев, без пяти минут убийца».

«Обрывки воспоминаний – как куски мяса в бульоне. Бульон – забвение».

Спрашиваю:

– Можно, мы его бумаги возьмем?

– Берите, раз приехали-то.

На следующий день Ника водила меня по Тотьме. Здесь жила ее бабушка, и Нику привозили к ней на лето. Когда бабушка умерла, дом продали. Он до сих пор стоит, и мы к нему подходили. У самых дверей старуха сметала листья.

– Как странно, – Ника взялась за растрескавшиеся доски забора. – Я в этом саду каждую травинку знаю, а тут вдруг чужие люди. Как будто вернулась жизнь спустя.

Старуха с метлой оказалась ведьмой:

– Чего таращитесь? Что ли, цирк?

Я достал из сумки путеводитель.

– Ленина, 15 – верно?

– А то не видишь… – Старуха перестала мести.

– О вас, между прочим, в путеводителе пишут.

Пауза сомнения.

– Врешь небось?

Мой палец заскользил по несуществующим строкам.

– Вот, зачитываю: на Ленина, 15 гостеприимно распахнул свои двери цирк Дю Солей. Глотатели огня, летающие гимнасты и клоуны. Если вы, скажем, глотательница, то где ваш огонь?

Собеседница плюнула на дорожку и погрозила мне метлой.

– Если же – летающая гимнастка, то на чем, спрашивается, вы летаете? – Я показал на метлу. – На этом? А каковы аэродинамические свойства…

– Я здесь жила, – перебила меня Ника.

Старуха мутно на нее посмотрела:

– Ну и что?

– Ничего.

Ника повернулась и пошла прочь. Догнав ее, я ожидал благодарности. Ничего значительного – так, легкого, скажем, поцелуя. Она шла молча, и я спросил ее, случилось ли что-то.

– Случилось. Ты себя вел не очень-то красиво.

– Я?!

– И, знаешь, это было даже не смешно.

Я тоже замолчал. Растя злость, думал о солидарности провинциалов, которая позволяет унижать близкого человека. Мысль показалась мне достойной произнесения.

– В тебе говорит провинциальная солидарность. Ты думаешь…

Ника подошла ко мне вплотную.

– А ты – сноб, понял? Если еще раз… – Ее слова пахли ментолом жевательной резинки. – Если ты еще раз скажешь о солидарности провинциалов, меня больше не увидишь.

Я смотрел на нее, и моя злость переплавлялась во что-то противоположное. Это нарастало и жгло меня изнутри. Я прижался губами к ее виску:

– Я люблю тебя, Ника.

Мои первые слова о любви. В это трудно поверить, но – первые. До Ники я как-то обходился без них. Как? И почему именно здесь всё изменилось?

Мы продолжаем наши прогулки по городу. Храмы Тотьмы – как парусники, их мачты тянутся ввысь. Удивительное тотемское барокко, о нем пишет путеводитель. В отличие от цирка Дю Солей, о котором мне не хочется вспоминать.

Когда-то Тотьма была богатой: здесь варили соль, резервную валюту Средневековья. Как и в Сольвычегодске, откуда родом Ника.

Смотрю на нее:

– Хочешь, заедем в Сольвычегодск?

Пожимает плечами. Вроде как со всеми там простилась – еще два года назад. По лицу Ники разлито спокойствие. Я кладу ей руку на плечо.

– Значит, едем.

Уже в автобусе она спросила, в качестве кого я еду – жениха? Мужа?Друг в Сольвычегодске не проходит.

– Мужа, конечно.

Ника засмеялась.

– Ты серьезно?

Я коснулся губами ее лба.

– Очень.

По дороге я думал о том, как встретят нас родители Ники. Как вообще можно встретить дочь после двух лет отсутствия сведений о ней.

– Как зовут твоих родителей?

– Мать – Лариса Федоровна, отца нет. Вообще-то его звали Сергей Степанович.

– Умер?

– Ушел.

Куда ушел Сергей Степанович, не знал никто.

От автостанции добирались пешком. За одним из поворотов внезапно вынырнул дом Ники – деревянный, одноэтажный, окруженный забором. Ника пошарила рукой с внутренней стороны калитки и откинула крючок. В дверь дома она стучать не стала – просто открыла, и мы вошли.

Мать Ники встретила нас без волнения. Это было то особенное спокойствие, которое я иногда замечал и в Нике. Они, что ли, все на Севере такие? Приехала – хорошо. Не приехала бы – тоже терпимо. Я не оправдывал Никиного молчания, но теперь, по крайней мере, оно