Лавр. Чагин. Брисбен. Комплект из 3 книг - Евгений Германович Водолазкин

Художник Мельников заканчивал серию «В жизни всегда есть место подвигу». В его мастерской уже висели портреты пожарного, пограничника, космонавта, полярника, милиционера и медсестры. Как ни странно, в этом ряду не было ни одного сотрудника философского факультета. Мельников предложил Исидору совместными усилиями восполнить этот пробел. Усилия Исидора состояли в позировании.

Дело оказалось не таким простым: Мельников работал не торопясь. Прежде чем нанести очередной мазок, он успевал несколько раз пересечь мастерскую, а порой и рассказать анекдот. Не исключался также кофе с сигаретой. При этом модели двигаться запрещалось, поскольку малейшая перемена позы сбивала прицел трепетной мельниковской кисти. Не позволялось также смотреть на портрет до полного его окончания.

– Предвижу вопрос: долго ли еще сидеть? – сказал Мельников на четвертом сеансе. – Обычно ответы у меня готовы до вопросов. Как у Никиты Сергеевича: вопросы газеты «Правда» на ответы Хрущева. Последнее, как говорится,entre nous.

Диссидентским движением Мельников потушил в пепельнице сигарету и коснулся кистью полотна.

– Обычно ответы готовы. Обычно, говорю я. Но не в этот раз… Не шевелиться! Когда портрет получается не поверхностным, когда начинаешь проникать в глубину, время как будто исчезает. Вот сейчас такой случай.

Работа была закончена на десятом сеансе. Мельников, он же Леша Черномордец, не изменил своей манере и в этот раз. На потрясенного Исидора с мольберта смотрел человек, очень на него похожий, но принадлежащий, несомненно, к другой расе. Черный цвет на этом портрете показался слишком густым даже самому художнику.

– Опять скажут: перечернил. – В голосе Мельникова чувствовалась гордость. – А я отвечу: это для серии «Свободу Африке!». Черное лицо не значит – черная душа.

Он захохотал. Окинув профессиональным взглядом Исидора, отметил, что портретируемый, напротив, сегодня необычно бел. И это лишнее доказательство тому, что чернота в данном случае – необходимый художественный контраст.

Действительно ли побелел Исидор? Можно думать, что да, потому что в день окончания портрета в Дневнике появляется запись, полная отчаяния. Творение Мельникова Чагин рассматривает как портрет своей души. «Это портрет предателя», – заключает он. Где, интересно, находится сейчас это полотно?

Исидору нравятся отношения Веры с родителями.Папочка и мамочка, приветственный поцелуй в губы. Вера любит их общие с родителями беседы за чаем: видно, что гордится ими.

Он свою мать в губы не целовал. Кажется, вообще не целовал – как и его брат. Не принято было потому что. Там была другая, суровая, жизнь, и приветствия были суровыми. И вообще матери своей, неулыбчивой и неразговорчивой, он стеснялся. Запись: «Опять-таки предательство».

Что еще описывает Исидор в Дневнике? Острова. Катание на лодке в ЦПКО (именовался Цыпочкой). Вера – в белом платье. Сидит на корме, руки на коленях. По дну лодки малыми волнами перекатывается вода. Натекла с вёсел? Пробоина в днище? Исидору мечтается, что хорошо бы, если пробоина: он бы Веру спасал, потом развели бы на берегу костер, чтобы согреться, потому что гусиная кожа, дрожь, зуб на зуб и всё такое, с волос стекают капли, платье прилипло к телу, а снять его она себе не позволит, а зря, а могли бы, допустим, сушить его над костром, запомнили бы – навсегда.

Он и так всё запоминает навсегда. Натягивается цепь, связывающая мечтателя с землей: водоем неглубок, как тут будешь спасать? И не много ли спасений с его стороны? Спасатель… Эта мысль расстреливает мечту в упор – словно товарища Кирова, чье имя по совпадению носит Цыпочка. Грезы сменяются воспоминаниями.

Театр оперы и балета – опять же имени Кирова. Вера там сидит, как на лодке: руки на коленях. Это ее любимая поза, детская немного. Какая-то даже египетская, любили так сидеть в той местности. Ассоциативный ряд Исидора: сфинксы, Египетский зал Эрмитажа, куда они ходили вдвоем.

Верин взгляд на бога-шакала Анубиса. Судя по изваянию, ему тоже нравилось так сидеть. На Анубиса Вера смотрит долго. У него – лисья мордочка. Есть что-то такое и у Веры: узкое лицо, вздернутый нос. Все египтяне – в юбках, Вера тоже в юбке. Сидит в театре имени Кирова. «Щелкунчик». Дроссельмейер. В антракте они с Верой пьют ситро. В Ленинграде всё – имени Кирова. Настоящая фамилия Кирова – Костриков.

Они с Верой в Москве – всего на один день, так, чтобы две ночи в «Стреле». Мавзолей – московский привет Египту: от нашего фараона – вашему фараону. Идя по Красной площади, Исидор размышляет о том, смог ли бы египетский фараон простить печника. А ведь, пожалуй, не смог бы. Ох, не смог бы: не было в нем ленинской доброты. Фараон и печник.

Вечером – Большой, «Щелкунчик», что же еще? Нет, Кировский, «Щелкунчик». Исидор чувствует нестыковку, но ничего не может с этим поделать. Получается, что Кировский в Москве? Получается так; это не критично. Вера сидит, да, положив руки на колени. Глаза ее отражают свет софитов. Напоминает египетскую статуэтку, и в лице ее – что-то древнее. Исидор касается губами ее щеки, она кладет голову ему на плечо. Сжимает его ладонь. Сдержанное непонимание сзади. Так они сидят до антракта. В антракте пьют, стало быть, ситро.

У Исидора появляется новая манера письма: он следует ассоциациям. Кто на него повлиял – Вера? Может быть. Но скорее – Спицын, который тщательно исследует чагинские ассоциации. Они – проявление того странного свойства, о котором пишет Спицын: сходные обстоятельства переводят воспоминания Исидора на параллельный путь.

– Почему так получается? – спрашивает Чагин у Спицына.

– Это свойство человеческой памяти, – отвечает Спицын. – Просто у вас оно выражено острее, чем у других. По большому счету, это отражает связанность всего на свете, потому что мир Божий – един.

Мир Божий, – записывает в Дневнике Исидор. Потом еще раз на полях: Мир – Божий.

Кто первым начал разговор о Дефо? Видимо, Чагин. Чем-то Дефо напомнил ему Шлимана.

– Чем же? – спросил его Вельский.

– В жизни обоих реальность часто оказывается вымыслом.

– Причины – разные, – сказал, подумав, Вельский. – Шлиман был романтиком, а Дефо им не был.

Дефо посвятили отдельное заседание Шлимановского кружка. Дефо – фигура сомнительная, доносчик и интриган. Стоял у истоков политического сыска.

Вера тогда спросила:

– Как же он смог написать «Робинзона Крузо»?

– В каждом человеке есть что-то хорошее, – ответил Вельский. – Всё лучшее, что было в Дефо, он поместил в свой роман. Любое творчество – это своего рода оправдание.

– Как роман может оправдать интриги?

– Может, – неожиданно сказал Альберт.

Вельский предложил присутствующим разделиться на прокуроров и адвокатов. Адвокатом Дефо выступала Ляля.

– Дефо утверждал, что всегда поступал в соответствии со своими убеждениями, – сказала она. – И у нас нет оснований ему не верить.

Вера засмеялась:

– К сожалению, его убеждения постоянно менялись. Часто – на противоположные.

– Человеку свойственно идти вперед, – возразил Альберт.

– А потом назад, – Вера снова засмеялась.

Принадлежа к религиозному движению диссентеров, Дефо