Лавр. Чагин. Брисбен. Комплект из 3 книг - Евгений Германович Водолазкин

Вельский, словно фокусник, доставал из шкафа очередную книгу, как сдувал с нее несуществующую пыль и галантно клал перед Верой. Был в этом какой-то особый библиотечный шик. Едва ли не удаль – в тех, разумеется, пределах, в каких она способна проявиться в библиотеке.

Позднее, когда они познакомились ближе, Вера удивлялась бесстрашию Вельского. Тайно он приносил ей фотокопии книг, от одного названия которых становилось не по себе.

– И то, как он сегодня скулил… Это было хуже пытки. Человека просто не стало. – Вера выбила из пачки папиросу и закурила. – Ты понимаешь? Человек разрушился. Распался… Зато Альбертик, которого я всегда считала балаболом, оказался настоящим героем. Как проявляет людей опасность!

Она внимательно посмотрела на Исидора.

– У тебя такой несчастный вид… Это ведь не упрек тебе. Если бы тебя допрашивали так же, как Альбертика, ты, может быть, тоже так отвечал. Отвечал бы?

– Нет.

– Жаль. Тогда хотя бы не делай такую кислую мину, когда я говорю о нем. Но… – Вера выпила еще одну стопку, и Исидор понял, что она уже не совсем трезва. – Но я тебя не виню.

Исидор молча кивнул.

– Ты не виноват! – почти крикнула Вера.

– Я виноват.

Она опять вздохнула.

– Я тоже виновата. Все мы виноваты… Да что с тобой?

Исидора в буквальном смысле трясло. Он пытался успокоиться тем, что никто ничего не узнает.

Неожиданно для себя произнес без выражения:

– Это я им всё рассказал.

Вера еще не понимала.

– Что – всё?

– Всё, что было на заседаниях кружка.

Она с силой потушила в пепельнице папиросу. Минуты две сидела, ничего не говоря. За окном проехала машина. Исидор запрокинул голову, чтобы не дать скатиться слезам. Через мгновение уже чувствовал их на щеках. Он закрыл лицо руками.

– Они тебя заставили это сделать?

– Нет.

Он не отнимал рук от лица. Слышал, как она встала и надела пальто. Хлопнула дверь. Не было даже короткого прощай.

* * *

Дальнейшие записи напоминают эпилог. Дневник, который мыслился пожизненным спутником, неожиданно оборвался. Если бы не короткие завершающие фразы, можно было бы подумать, что оборвалась жизнь. В каком-то смысле она для Чагина действительно оборвалась.

Несколько дней он еще метался между отчаянием и надеждой. Отчаяние вызывала непоправимость ошибки, а надежда – он и сам не знал, с чем она была связана. Может быть, с добротой Веры. С тем, что она скажет: это была всего лишь ошибка. Хотя… Даже если и сказала бы, сам он произошедшее как ошибку не рассматривал.

Вера не стала с ним говорить. Она не дала ему ни единого шанса на оправдание. Самым ужасным для Исидора было то, что оправдываться ему было нечем. Несколько раз он ждал ее у факультета после занятий, но она намеренно выходила с кем-то – так, чтобы пройти мимо него, не останавливаясь.

Однажды на улице он встретил Вериных родителей. Мельников дружески хлопнул Чагина по плечу и спросил, отчего тот давно не заходит.

– Поссорились? – он заговорщически подмигнул Исидору.

– А давайте устроим примирение, – сказала Верина мать. – Приходите к нам на чай – тут уж Вера никуда не денется.

Исидор кивнул.

– Передайте Вере…

Он замолчал, потому что передавать было нечего. Попрощался и быстро пошел прочь.

В университет он ходить перестал. Дни напролет лежал на кровати. Старался не шевелиться, чтобы не слышать визга сетки. В один из дней его навестил Николай Петрович. Взяв стул, он приставил его вплотную к кровати Исидора.

– Вошел, между прочим, беспрепятственно: дверь не заперта, – сказал он.

Исидор не обернулся.

– Оттого что вы бросили работу, лучше не будет, – молчание Чагина его не смущало. – Хуже, правда, тоже: мы с Николаем Ивановичем нашли для вас другую работу.

– Новый кружок? – спросил Исидор, глядя в потолок.

Николай Петрович взялся за спинку кровати.

– Зря иронизируете. Кружок – это, что называется, проба пера. Я выхлопотал для вас кое-что поинтереснее. Направление – международное…

– Для меня все направления закончились.

Лицо Николая Петровича выразило озабоченность.

– А Николай-то наш Иванович совсем, бедный, в чудилу превратился. Говорит вчера уборщице:милое созданье.

Николай Петрович потер переносицу.

– Вы видели нашу уборщицу? Нет? Вот ее точный портрет. – Он показал на подаренную им африканскую маску и захохотал. – Милое созданье… Кстати, маска у вас стоит неправильной стороной.

– Когда я должен освободить квартиру?

– Да перестаньте в конце концов – вы же с клеветниками России боретесь! Ну, бросила девчонка, ну, другую найдете. И вообще – зачем было ей всё рассказывать? Вот Альберт умнее вас: всё он только нам рассказывает. Гнилой, кстати говоря, парень. – Николай Петрович помолчал. – А может, еще вернется Вера-то?

– Она не вернется.

* * *

Вельского обвинили в антисоветской агитации и пропаганде, и приговорили к семи годам лагерей. Суд состоялся 31 декабря. Зачитывая материалы дела, прокурор среди прочего ссылался на неких добровольных помощников. Их показания позволили восстановить картину преступления в мельчайших деталях. Из всех кружковцев на суде был только Чагин.

Вельский сидел неподвижно и смотрел, как на сквозняке покачивалась новогодняя гирлянда. Когда огласили приговор, в зале раздался крик Исидора: «Георгий Николаевич, простите меня!» Вельский продолжал рассматривать гирлянду. Было неясно, понимает ли он вообще, что происходит.

В начале января за вещами Веры приезжал ее отец. В феврале Чагин узнал, что Вера вышла замуж за Альберта.

Часть вторая

Операция «Биг-Бен»

Сейчас, когда у меня образовалась малая толика времени, расскажу, братья, старыми словесы о феерической операции «Биг-Бен». В сотрудничестве с рядом коллег подготовлена она была вашим покорным слугою – не по должностной, замечу, обязанности, но по зову сердца. Расставляя точки над i (хоть при нынешнем нашем алфавите не над чем их и расставить), укажу, что являюсь сотрудником Центральной городской библиотеки.

Заметили? Не успел начать, а уж процитировал Слово о полку Игореве. Припав к истокам отечественной словесности, обозначил пунктирно эрудицию и патриотизм. Ниже еще что-нибудь процитирую. И не один раз. В речи моей вообще много скрытых литературных цитат, равно как скрытых пословиц и поговорок.

Кое-что придумываю сам. Например: «Крылатые фразы окрыляют». Николай Петрович, мой коллега, сказал мне в частном порядке, что эта фраза дважды крылата. Многие отмечают в ней изысканность формы и глубину содержания. Что ж, со стороны, как говорится, виднее. Не ища славы человеческой, я лишь скромно констатировал факт: бескрыло повествование, лишенное отсылок к книжной мудрости. Уподоблю его крыльцу без перил, которое для прогулок небезопасно. Знай поскрипывает себе, предупреждая о неизбежности падения.

Стоит ли при таких обстоятельствах удивляться, что книги сыграли в моей жизни решающую роль? Отвечаю: нет, не стоит. Тихий их шелест расслышал я, возможно, не сразу, но, когда уж сие случилось, стал читать запоем. Говорю это вопреки тому же Николаю Петровичу, для которого, отмечу entre nous, слово «запой» имеет более конкретное наполнение. Он объясняет перемены в душевном моем строе ударом о ступеньку. Забегая вперед, сказал бы, что в некоторых своих суждениях Николай Петрович