Светлая любовь - Сабит Муканович Муканов

И НЭП подошел к концу, и налоги увеличиваются, а теперь у нас готовится декрет о разделении и сенокосных угодий. Все земли одинаково поделят между богатыми и бедными. Как правые ни выступали против этого передела, ничего у них не вышло.

Эти речи дяди мне не понравились, и я ему напрямик сказал, что один из первых декретов Советской власти был декрет о земле.

— В России крестьяне давно уже получили помещичью землю, — продолжал я, — а у нас до сих пор самые лучшие угодья находятся у баев и беков… И один из таких баев — мой отец!

Слова об отце резанули слух дяди.

— Что ты сказал, повтори!

Я спокойно повторил:

— Один из таких баев — мой отец.

— Выходит, что ты не жалеешь даже своего отца, — в голосе дяди звучало раздражение.

— Ну, а если бы я даже жалел. Как будто Советская власть тогда приняла бы другой закон о земле! Ни у меня, ни у вас, ни у всех баев не хватит сил отменить законы.

— Сил, действительно, не хватит, — подтвердил дядя, — но, как говорится, пока соберутся поднять топор, дерево отдыхает, выход можно найти, пусть временный…

Дядя крутился вокруг да около, избегая прямо отвечать на мои вопросы.

Он водил меня по саду, трусливо оглядываясь, выбирая то аллеи поглуше, то открытые полянки, где были сложены не то саманные кирпичи, не то кизяки, где все заросло кураем, в котором прятались змеи и пауки.

— Ну куда вы только меня завели, дядя? Неужели вам было плохо на главной аллее?

— Разве не сказано однажды акыном:

Не говори, что сгинул враг -

Он спрятался в овраг,

Не говори, что вор исчез -

Под шапку он залез…

Откуда мы с тобой знаем, что нас не подслушивают. В деревьях спрятаться легче, чем на поляне.

— Можете обижаться, дядя, но вы ведете себя как человек с сердцем зайца. Вас пугают звуки собственных шагов…

— Время такое, племянник… — начал было дядя, но я его оборвал:

— Время!.. Время!.. Неужели у нас такое время, что надо воровато плутать этим садом! Кому это нужно от всего таиться? Да и кто в самом деле будет здесь ночью шарить и следить за вами! Я знаю, что Советская власть борется с врагами. Открыто борется, смело. Есть, конечно, и тайная борьба, но она куда глубже, чем вы себе представляете. А здесь вы сейчас и сумасшедшего не встретите…

Мои слова задели дядино самолюбие.

— Не оскорбляй так, — почему-то по-русски воскликнул он.

— Совсем я не хотел вас оскорбить. Но, честное слово, вокруг нас никого нет, и вы бы уже давно могли мне сказать все, что считаете нужным.

Кажется, на этот раз он убедился в своей полной безопасности. Но, прохаживаясь взад и вперед, он опять начал столь издалека, что я никак не мог понять, куда он клонит. О чем он только ни говорил — об интервентах, об Америке, о том, как усиливается империализм. Словом, он выкладывал передо мной все свои не ахти какие мудрые представления о международной жизни. И всюду, понятно, он высматривал со слабенькой надеждой для себя угрозу нашему молодому государству.

Мне наконец надоела вся эта наивная байская политграмота.

— А что, дядя, если мы оставим этот разговор, он нам совершенно не нужен. Прошу вас, скажите мне лучше то, что прямо касается меня.

— Если ты хочешь надеяться на хорошее, то не обижай народ, Буркут.

До меня не дошел и этот дядин намек, я попросил его высказаться яснее. И тогда он мне напомнил изречение дедов:

Ты, младший брат, за старшего держись!

Единством братьев наш народ велик.

Не проживешь ты одиноким жизнь, —

Без шубы не наденешь воротник!

— Старшие братья — это большое дело, Буркут. Старшие братья — сила народа. Ты, конечно, понимаешь, о ком идет речь. О твоем отце, о Мамбете, и о таких, как они… Ты их обидел и, значит, обидел народ. И уж если говорить начистоту, ты и приехал-то сюда, в Кзыл-Орду, чтобы вконец их перессорить.

Я вздрогнул:

— Откуда у вас такие вести?

— Будто бы ты не знаешь, что у народа пятьдесят ушей. Нельзя, племянник, затевать такие ссоры! Нельзя!

Я внутренне сжался и тихо, не выдавая своих настоящих чувств, спросил:

— Что же нужно сделать, чтобы наступил мир?

— Покориться воле старших, Буркут!

— Говорите, дядя, все. Ну что я должен по-вашему делать?

— Ты меня спрашиваешь о том, что сам хорошо знаешь!

Я освободил свой локоть от дядиной руки:

— Что я знаю, дядя? Вы, наверно, говорите о том, что я не должен жениться на дочери Мамбета?

— Ваши пути, кажется, уже разошлись?

— Вам, дядя, уже известно и это?

— Я уже говорил тебе, что у народа пятьдесят ушей. Слышат люди, слышу и я…

Тут я уже не мог сдержаться.

— Это и все, что вы мне хотели сказать? И вы меня потащили ночью в глухой запущенный сад, говорили об Америке, о которой сами ничего не знаете, ворошили мировую политику… И все это для того, чтобы корить меня дочерью Мамбета… Это мелко, дядя!..

— Тебе это кажется мелким, а для твоего отца и меня твои слова и поступки тяжелее камней.

— Для отца, наверно, это и в самом деле так. — Гнев подступил к моему горлу. — Но вы-то тут при чем, дядя?

— Я принадлежу, Буркут, к тем людям, которые только и думают о том, чтобы всем вокруг лучше было. И я тревожусь, когда возникают рознь, ссоры.

— Что же вы в конце концов от меня хотите?

— Махни ты рукой на эту девушку. Она не пошла за тобой и опозорила тебя на всю тургайскую степь. И чем теперь привяжет тебя к себе дочка Мамбета? Да и не стоит она тебя. Ты же сам знаешь. Тебе надо продолжать учиться и уж потом думать о женитьбе. Закончишь, я сам обещаю найти девушку получше этой!..

Я совсем разозлился и уже не мог этого скрыть.

— Значит, сами найдете, сами сводить нас будете?

Я злился, заикался, кричал.

— За кого ты меня принимаешь? — оскорбился дядя. — Неужели я буду действительно сводить джигита с девушкой?

— Но я действительно понял, что вы меня считаете быком, а девушку коровой…

— Я просто считал тебя разумным джигитом, а ты ведешь себя как придурок!

— Кто же тогда ты сам? — впервые в жизни я назвал дядю на ты, теряя к нему все уважение.

А он едва