Светлая любовь - Сабит Муканович Муканов

скоро приехали в Кзыл-Орду. Я не отделялся от своих спутников и остановился с ними вместе на квартире, которую сам же нашел для всех. Один из наших тургайцев, которого мы послали разузнать новости, сообщил, что уже через три дня начнется суд над Мауытбаевым. Мне не хотелось ни с кем встречаться, и я отсиживался в квартире. Но уши моего дяди слышали все, что происходит и в городе и в степи. Он сразу же отыскал меня в моем укрытии.

Было это уже в сумерках, когда мы сидели за дастарханом, разостланным на нарах, и пили вечерний чай, ожидая пока сварится мясо.

— Вот так встре-ча-а! — протянул дядя вместо приветствия, перешагивая через порог. Он застыл как вкопанный и обвел глазами всех нас. — Слышал я, что здесь остановились наши тургайские. Хотел узнать, как их здоровье, какие новости в степи. А здесь, оказывается, и племянник мой.

Мне бы тут надо было поздороваться с дядей, но от растерянности, от неожиданности, оттого, наконец, что не слишком любил этого своего близкого родича, я выкрикнул:

— Да, это я!

Тургайские мои спутники повскакали со своих мест и заторопились пожать ему руку. Я тоже привстал, но, однако, не приблизился к дяде. Тогда он шагнул ко мне:

— Ну, а где же твое «здравствуй», племянник?

Я молча подал руку. Ему не понравилась моя неучтивость, и настроение его сразу испортилось. И хотя для него тут же освободили почетное место за дастар-ханом, он сел в сторону на сундук с явно недовольным видом. Когда дяде стали шумно предлагать угощение, он ограничился тем, что, привстав с сундука, нагнулся, отломил ради вежливости маленький кусочек хлеба и снова уселся в углу.

— Ты когда приехал?

— Да уже два дня здесь.

— Поездом, значит?

— Да, поездом.

— Что ж ты не сообщил мне о приезде? Не заехал?

— Все вместе ехали, расставаться не хотелось. Да потом подумал, что мы и не разместимся в вашем доме.

Дядя раздраженно хмыкнул и пригласил меня выйти во двор.

Я видел по выражению лиц моих тургайских спутников, что им не очень-то нравится моя встреча с дядей Жакыпбеком и, тем более, его стремление побыть со мною наедине. Отговаривать меня прямо им было неудобно, но они попросили меня не опаздывать к обеду. А дядю и не подумали позвать, вопреки обычному казахскому гостеприимству.

Дядя предложил пойти к нему домой. Я поблагодарил и вежливо отказался, сославшись на позднее время.

— А сейчас, дядя, давай побродим здесь или зайдем в сад.

— Тогда погуляем и поговорим.

— Нет, лучше пойдем туда, где мы никого не встретим. Я не хочу, чтобы наш разговор слушали чужие уши.

— Ну, тогда ведите, куда хотите…

В окрестностях Кзыл-Орды, особенно на юге и западе, много фруктовых садов. Их называют по именам прежних владельцев, городских богатеев. Когда-то они были окружены глиняными заборами — дувалами, но потом дувалы развалились, и скотина беспрепятственно заходила и обгладывала ветви деревьев. И хотя горкомхоз принялся недавно приводить в порядок сады, в городе считали, что там небезопасно.

Я побаивался этих садов с тех пор, когда еще учился в коммуне. Помнится, вместе с несколькими одноклассниками мы забрались в сад Мамай-бая. За нами кто-то погнался, и мы, ребята, до смерти испугались, едва унесли ноги.

И надо же было случиться, чтобы дядя повел меня именно в этот сад.

— Может быть, не стоит сюда, — предостерег я дядю. А он в ответ рассказал мне про батыра Турсунбая из рода Балта.

— Хан Аблай, возвращаясь из похода, в сумерках остановился на ночлег около одного кладбища, огороженного заостренными деревянными кольями. Дело было холодной осенью, и продрогшие воины решили приготовить горячую пищу. Все было — мясо, котлы, вода. Не хватало только дров. Батыр Турсунбай решил принести кладбищенские колья. Аблай согласился, но, улучив минуту, шепнул другим воинам так, чтобы не слышал Турсунбай:

— Пусть кто-нибудь из вас раньше него пойдет на кладбище и спрячется в могиле. Когда Турсунбай начнет вытаскивать колья — подайте голос.

Как приказал Аблай, так было и сделано. Один из воинов незаметно пришел на кладбище и лег в одну из могил. Как только появился Турсунбай, он зычно закричал. Но сердце Турсунбая не дрогнуло.

— Замолчи, лежи смирно! — спокойно ответил батыр. — Ты мертвец, а тут наш живой Аблай чуть не умирает с голоду!

Дядя тяжело вздохнул.

— Ты понял меня, надеюсь? Не такое сейчас время, чтобы бояться воров. Ты лучше скажи, куда нам деваться от большевиков, которые берут нас за горло? Сейчас смерть не страшна. Поговорят, поговорят в народе, что Жакыпбека убили… Вот и все…

— Но я ведь моложе вас. Мне еще хочется пожить…

— Ты уверен, что долго проживешь? — испытующе посмотрел на меня дядя.

— Почему же мне не пожить?

Однако на этот мой вопрос дядя не ответил.

Молча прошли мы в темный настороженный сад. Желая, вероятно, меня подбодрить, дядя поддерживал меня за левую руку. Шаги его были свободными, легкими. Мне показалось, ему все здесь очень привычно, знакома каждая тропка в саду.

— Далее, пожалуй, нам идти не надо. Будем прохаживаться вот здесь. Или хочешь — посидим.

Я ответил дяде, что пусть будет так, как ему удобнее.

— Тогда давай побродим этой аллеей. — Дядя взял меня под руку. Он говорил таинственно, тихо. И хотя было темно, я чувствовал его испытующий недоверчивый взгляд.

— В наши дни, Буркут, человек не верит человеку. И в прежние времена государство зорко следило за людьми, которым не доверяло, которых считало врагами. Так и теперь: ВЧК, или как теперь называют это учреждение, ГПУ следит за всеми, кто может причинить вред Советской власти. Всюду есть его глаза и уши… Даже среди наших баев…

— А зачем вы мне об этом говорите, дядя?.. Не думаете ли вы, что я слежу за вами?

— Избави бог, племянник! Тебе-то я верю. Ты сын моей родной сестры, у нас с тобой одна кровь. Кому же мне верить, если не тебе

— Но к чему тогда все эти предупреждения?

— В предосторожности нет позора. И, кроме того, я хочу, чтобы ты умел держать язык за зубами. Ты представляешь, что будет в мире, если родственники начнут выдавать друг друга.

— Хорошо, что вы мне верите, — попробовал я успокоить дядю, — но мне уж хочется от вас услышать то главное, зачем вы меня привели в этот глухой сад.

— Слишком ты нетерпелив, племянник!.. Не торопись! Понимаешь ли ты, что у тех, кого на языке Советской власти называют баями и националистами, становится все меньше и меньше надежды на хорошую жизнь…