Светлая любовь - Сабит Муканович Муканов

осталось после революции, а наши байские сливки еще не тронуты. Ведь мы даже на оседлость как следует не перешли. Нам так недостает сознательных работников из трудящихся, да и классовое сознание у тружеников еще не созрело. А когда это все наступит — баям в аулах придет конец.

— Понятно! — я прервал Еркина, не желая затягивать этот скучный урок политграмоты. — Это дело будущих дней. Но разве можно давать волю баям сейчас?

— Здесь-то мы могли бы их утихомирить, но вся беда в том, что сама Батес не жалуется. Она отказалась от своего обещания. И тут власть не в силах тебе помочь. Пойми, Буркут, что происходит вокруг. — И тут Еркин стал мне подробно рассказывать, как сложилась к концу двадцатых годов обстановка в Казахстане.

— Притаились баи в аулах, притаились в городах их духовные вожаки. Ты знаешь, что партия казахских баев — это Алаш-Орда. Ее главарь — Алихан Букейханов служит в Москве. Заправилы западных алашордынцев, братья Досмухамбетовы — в Ташкенте. На советской службе и твой дядя — Жакыпбек Даулетов. Видный алашордынец и Жусыпбек Мауытбаев — директор института, в котором ты учишься.

— Знаю я их всех, особенно моего дядю и Жусыпбека. Директора я почти каждый день вижу. Конечно, он националист с головы до ног, но почему этим людям позволяют занимать такие высокие посты?

— Вот об этом-то и идет сейчас речь.

— Ой, Еркин, ты знаешь, как они распределяли скот, предназначенный в помощь голодающим?

— Это я знаю, но могу тебе еще кое-что сказать, если ты сумеешь держать язык за зубами. Только это тайна.

— Не веришь, так можешь не говорить, я же тебя не прошу об этом.

— Так вот! Об этом в нашем краю еще никто не знает. Скоро вашего Мауытбаева будут судить. Много людей опрошено по его делу, и все материалы направлены в Верховный суд.

— Что ж, на суде я могу быть первым обвинителем!

— Рад за тебя! — воскликнул Еркин. — Но помни: на суде будет большая борьба между новым и старым, И твой дядя Жакыпбек окажется в самом центре борьбы. Значит, ты и дядю будешь обвинять?

— Я пойду против всех, кто защищает старое!

— Тогда ты молодец! — и Еркин тепло и пристально взглянул мне прямо в глаза.

— Но я до сих пор не могу понять, почему Советская власть не уничтожает старину, если у нее вполне хватит сил на это?

— Это, как говорится, политика. Объяснять все подробно — долгий разговор. Но усвой главное: пока до конца не уничтожены казахские баи, нельзя обуздать полностью их духовных вожаков. И они до поры до времени будут мешать нашему делу и пакостить всюду, где только можно. Это они разожгли раздор между тобой и Батес! И хотя у меня нет прямых доказательств, я совершенно точно знаю, что твой дядя Жакыпбек многое сделал для того, чтобы вам пришлось худо!

— Интересно, какая же у него была цель? — задал я вопрос Еркину, а сам в это время подумал, что точно такие же мысли уже давно гнездились в моей голове.

— Видишь ли, он служит своим хозяевам — всем аульным баям Тургая. Их желания — закон для него. Попробуй только он им перечить — не поздоровится ему тогда… Сасык, твой отец, отец Батес, не пощадят его… Пыль одна останется от Жакыпбека, да и ту развеет степной ветер. Они ведь знают все грехи Жакыпбека, знают все его козни против Советской власти. Пока они скрывают все это, но если поссорятся, ему несдобровать. Они выдадут его.

— Значит, сообщат властям, напишут?

— Сами-то вряд ли напишут. Других подговорят, найдут охотников. А сами — в сторонку, в сторонку… И даже аллах не отыщет следов.

Но меня, откровенно говоря, судьба дяди Жакыпбека волновала куда меньше судьбы Батес. И я стал советоваться с Еркином, что же мне делать.

Еркин вначале отвечал мне старой пословицей:

Плохо возвращаться в отчий дом

Дочке, что уже рассталась с домом.

Плохо с прежним встретиться врагом,

Чья жестокость хорошо знакома.

— Должен сказать, Буркут, Батес действительно рассердилась на тебя. Большим костром разгорелся ее гнев. И если бросишься прямо на костер — его не потушишь, а скорее загоришься сам. Не надо тебе сейчас заезжать к ней. Вспыхнешь и ты, толку не будет. Костер погаснет в свой срок. Лучше ты не сворачивай с пути, езжай на учебу. Батес подумает, поймет, что злилась зря. Она ведь умная девушка, догадается, что вас пытались поссорить враги. Пусть она сейчас пылает, но потом остынет и раскается. Будь уверен, она поймет, что обидела тебя, и скоро попытается помириться…

Я верил словам Еркина, и уже угасавшая надежда вспыхнула во мне снова. А он продолжал:

— Когда она придет к таким мыслям, то обязательно поделится со своими друзьями в ауле. И я, конечно, узнаю об этом. Придет добрая весть, тогда уже я смогу тебе помочь.

— Эх, ускорить бы, Еркин, все это! — вымолвил я.

А он отвечал мне стихами:

Терпенье — клад! И в самом деле

Оно златых дороже гор.

Кто ждать умеет — достигает цели,

Удел нетерпеливого — позор!

Не погоняй Батес, не подкручивай! Рано или поздно она даст знать о себе… Если любит тебя, как ты ее…

— Но родители могут ее выдать замуж за другого джигита… Ты же об этом слышал!

— Не те теперь времена, да и Батес не подчинится насилию. Мы тоже сумеем ее поддержать. Поверь мне, наступит день, и я сам провожу тебя к ней.

Еркин помолчал, собираясь с новыми мыслями.

— И еще, Буркут, я вот что тебе скажу. Ты знаешь слово «гордость». В нем есть хороший смысл, его надо хранить в сердце. Твоя Батес должна почувствовать, что ты неспособен унижаться, что ты — гордый человек.

— Наверное, Еркин, ты прав, но как это сделать, посоветуй?

— Я уже говорил тебе: поезжай отсюда сразу на учебу. Но молчать не надо, — пусть Батес все узнает от тебя. Встречаться вам, конечно, не стоит. А письмо ей напиши. Я сам его отвезу, сам отдам в руки. Скажи, что обиделся, поэтому и попрощаться не зашел. Она будет в смятении, твердость ее поколеблется и гнев пройдет…

Я согласился с доводами Еркина, вскоре написал письмо и прочитал его ему. Письмо понравилось моему советчику.

Пока я искал попутчиков в дальнюю дорогу, наш край облетела неожиданная новость: в начале августа должен был состояться суд