Светлая любовь - Сабит Муканович Муканов

Ты думаешь, что я преграда на твоем пути. Но разве ты искренне веришь, что, опрокинув эту преграду, ты достигнешь цели?

— О какой цели ты говоришь, отец?

— Да разве у тебя есть другая цель, кроме желания взять в жены дочь Мамбета-хожи?

— Есть или нет, но об этом, отец, мы не должны здесь говорить. Что ты мне еще хочешь сказать?

— Слушай, Буркут. Хоть ты и решил сбросить со своего пути и отца с матерью, и братьев, и родственников, и друзей, все же с дочерью Мамбета-хожи у тебя ничего не получится. Ты спрашиваешь, почему? Девушка не пойдет за тебя. Если бы она решилась, она бы уже пришла к тебе. С милиционерами или без милиционеров, но пришла бы.

— Нет, отец, она не пришла потому, что еще верна казахским обычаям, еще не осмеливается перечить отцу с матерью.

— И когда же она нарушит наши обычаи?

— Нарушит, когда я сам пойду за ней, отец!

— Нарушит, нарушит! Вот как она нарушит, — и отец сложил пальцами фигу.

Я обиделся.

— Что ты мне грубишь, отец?

— Потому грублю, что горько у меня на душе.

— Ну что ты переживаешь за меня?

Отец рассмеялся, но смех его был злым, неприятным.

— И ты меня еще спрашиваешь! Я — старый человек. Я, как говорится, поел все, что мне положено, пожил всласть, взял свою долю в жизни. Приходит срок, и человек думает о сыне. Человек хочет оставить на земле потомство. И поэтому отец желает сыну удачи и счастья. Я не отличаюсь от других. Я хотел, чтобы тебе было лучше, и сворачивал тебя с неверных троп. Сам не знаю, почему господь тебя создал таким своенравным, почему ты, упрямец, не подчиняешься моей воле.

— Что ты хочешь от меня, отец? Если я подчинюсь, скажи, что мне делать?

— Вся моя наболевшая душа подсказывает тебе: не отправляйся ты в этот путь! Ты спрашиваешь, в какой? Неужели тебе не ясно, что я говорю о доме Мамбета. И запомни навсегда: даже если ты туда придешь, эта девушка все равно не последует за тобой.

— Может быть, она откажется от меня потому, что вы все запугали ее?

— Об этом я ничего не знаю и ничего тебе не скажу. Но я твердо знаю другое. Ты пойдешь к ней по земле, а вернешься в землю. Позор падет на твою голову. Одумайся, не срамись!..

— Это все, что ты мне хотел сказать, отец?

— Все.

— За то, что ты болеешь душой за меня, я благодарю тебя, отец! Но путь мой лежит в дом Мамбета…

— Ты еще пожалеешь об этом.

— Ты, отец, говорил мне: упавший сам — не раскаивается… Ведь грех будет на мне, а не на тебе.

— Ну что мне с тобой делать? Я думал раньше, что ты умный. А ты глупец: не видишь, где тебя ждет гибель…

Отец мой был очень огорчен, взволнован, но и мне боль жгла сердце. И поэтому, собравшись с духом, я сказал откровенно и резко, что клятва, которую мы с Батес дали друг другу, крепка, нерушима, и я не успокоюсь, пока не выполню ее.

Отец угрюмо взглянул на меня:

— А может случиться и так, что ты-то сдержишь слово, а девушка — нет.

— Может, отец, но это не от меня зависит.

— Сын мой! — он все еще пытался убедить меня и выбирал слова сильные и горькие. — Сын мой, ни одна тварь не желает бед своему детенышу. Даже самый кровожадный на свете зверь — волк и тот заботится о своем волчонке. Он готов пойти за него в огонь и погибнуть от пули. Ты больше всего боялся змей — есть ли твари гаже! Но и змея любит детеныша. Я сам наблюдал за змеями. Об этом можно рассказывать день и ночь. Но ты и сам многое знаешь. Зачем я буду все перечислять? Ты согласен со мной?

Я кивнул головой, а отец прослезился и продолжал:

— Неужели тебе непонятно, что тебя поджидает беда. Подумай, пока не поздно!

— О чем думать, отец? — отвечал я. — Ведь не старое это время, чтобы так бояться вражды. Теперь не соберутся родичи, не совершат набег, не уведут насильно невесту. В наши дни девушка выбирает джигита и джигит выбирает девушку. Это их воля. И кому какое дело, на ком я женюсь, за кого выйдет замуж Батес?

Отец пытался перебить меня, но я, осторожно смахнув слезу с его ресниц, попросил выслушать меня до конца:

— Потерпи еще немного. Я тебе самое главное хочу сказать. Ты правду говоришь, что горюешь, но горюешь не обо мне.

Отец уже не плакал, а пристально и сердито глядел на меня в упор:

— Не о тебе, говоришь, но о ком же тогда?

— О себе самом, отец!

Глухое восклицание вырвалось из его груди, но он переборол себя и ждал, что я скажу дальше.

— Если бы тебя, отец, не касались аульные пересуды, ты бы никогда не противился тому, чтобы я взял в жены Батес. Не так ли?

И он неожиданно согласился со мной.

— Под конец я тебе вот что скажу. Ну, хорошо, допустим, я отрекусь от девушки. Но разве этим я облегчу твою судьбу?

— О чем ты говоришь, какую судьбу?!.

— Отвечай мне, отец! Я не хочу говорить о твоей жизни до моего рождения. Но вспомни свои поступки уже в мое время.

— Веди счет, веди, — тихо и грозно произнес он, покачиваясь из стороны в сторону, словно лодка, в которую ударяют волны.

— В год свиньи ведь был джут в нашем краю…

— Не только в нашем краю, но и на всех землях казахской степи.

— Ты хорошо знал в тот год, что надвигается джут. И поэтому распределил свой скот среди жителей окрестных аулов. Я верно говорю?

— Но в чем ты видишь мою вину? Уж не в том ли, что я сохранил жизнь многим, которым угрожала голодная смерть?

— Погоди, все знают, что после джута ты брал за овцу — пять, и чужие слезы не трогали тебя. Ты отнимал лошадей у тех, кто ездил верхом, ты отбирал палку у пешехода.

Отец молчал.

— А вспомни шестнадцатый год! Не ты ли в дни народного восстания был проводником у царских войск и помогал им истреблять сарбазов Амангельды?

Отец съежился, сжался и вдруг пронзительно выкрикнул:

— Не я бы их, так они меня! Но кончай, Буркут, ради бога…

— Нет, я еще спрошу тебя: а что ты делал на берегах Сырдарьи?

— Сырдарья далеко отсюда. Мы в Тургае. Зачем вспоминать ее?