Светлая любовь - Сабит Муканович Муканов

русским людям. Я им не называл ни своего имени, ни нашего аула. На их телеге я доехал до какого-то селения и остался там. Я сказал, что у меня выкрали лошадь и попросил помочь мне добраться верхом до волостной канцелярии. Никому я не говорил, что лошадь остригли и что я ее продал. Удивительно, откуда все-таки узнал отец обо всем этом. Узнал с непостижимой быстротой. Вот что значит степной узун-кулак — длинное ухо!

Говорят, наши знахари — баксы умеют предвидеть неизвестное, у них есть особое чутье. Вот такое особое чутье, вероятно, было и у отца.

Скоро я нашел и подтверждение тому. Это было в день моего приезда в волостную канцелярию, когда по совету Еркина милиционеры были посланы за Батес. Я сидел в одной из войлочных кибиток Красной юрты и пил кумыс. Неожиданно вошел Кайракбай. У меня даже сердце дрогнуло. В такую даль Кайракбай мог отправиться только по наказу отца. Неужели отцу уже все известно? Я внимательно всматривался в лицо Кайракбая. Он, как и всегда, улыбался. Ничто не выдавало, что он привез какие-нибудь тревожные вести от отца. Весело подшучивая, он немедля принялся за еду. «Пища, говорят, хребет человека», — он запил кумысом свежие баурсаки и приналег на вяленое мясо, горой возвышавшееся на блюде.

— Хороший разговор помогает еде, — продолжал балагурить Кайракбай, уплетая мясо. И, поглядывая на женщин, отпускал скабрезные шутки.

Я наблюдал за Кайракбаем, не перебивая его болтовни. Мне хотелось угадать причину его приезда. Но этот плут вел себя как ни в чем не бывало и с прежним аппетитом уничтожал пищу, продолжая подсмеиваться и над хозяевами, и над гостями. Но я-то все равно понимал, что он не зря приехал туда, где нахожусь я. Меня только удивляло, что он не торопился объяснить мне цель своего приезда. Я с детства был с Кайракбаем в приятельских отношениях. И сейчас, отдавая должное его сдержанности, его умению утаить тайну, я снова вспомнил слова Пушкина о Евгении Онегине, переведенные нашим Абаем:

Как рано мог он лицемерить,

Таить надежду, ревновать,

Разуверять, заставить верить.

«Есть и у Кайракбая эти черты», — думал я. А он, плут, все шутил и острословил. Надолго растянулось угощенье, а с ним и болтовня. Кайракбай, попивая кумыс и разговаривая, и виду не подавал, что у него есть какое-то спешное дело…

Но вот кумыс был выпит, и гости стали раходиться. Наступило время, когда в юрте не осталось никого: мы с Кайракбаем очутились наедине. Но тут мне уже не захотелось его ни о чем расспрашивать, и я вышел из юрты.

— Буркут! — окликнул меня вдогонку Кайракбай.

Я оглянулся и встретился с ним лицом к лицу.

— Ну что ты хочешь? — я отвечал как можно равнодушнее, чтобы избежать неприятного для меня разговора.

— Да нет, ничего не хочу, — в голосе его были радость и дружелюбие, — просто хотел справиться о твоем здоровье.

— Так ты же видишь, я здоров…

— Вижу…

— Ну, а если так — извини, я занят, — и я решительно зашагал от Кайракбая. Но он быстро догнал меня и пошел рядом:

— А что, Буркут, если нам направиться к оврагу?

— Мне там нечего делать.

— Дела найдутся, и много дел! — В голосе Кайракбая появилась неожиданная внушительность. — Со мной приехал Текебай. Теперь тебе понятно? Он остался на той стороне оврага, чтобы никто не знал о его приезде. Ты догадываешься, что и меня и его послал к тебе твой отец. Надо серьезно поговорить.

— Скажи мне сейчас, — попросил я Кайракбая, начиная догадываться, зачем они приехали.

— Не надо торопиться. Текебай скажет тебе при встрече. Я не вправе произнести эти слова.

— Неужели пролилась кровь?

— Кровь, правда, еще не пролилась, но есть опасность, что прольется. И, может быть, это будет твоя кровь. Помнишь стихи?

Знай, если кровь должна пролиться —

Высокою с копье струей —

К тебе на выручку примчится

Быстрее птицы родич твой.

Твой старший брат Текебай всегда занимался только пастьбой скота. Его, бывало, и на аркане не приведешь туда, где нужны мужество и находчивость. Но теперь, когда он знает, что может пролиться твоя кровь, он поспешил к тебе, как брат. Повторяю, отец сам послал Текебая. А я кто? Простой коновод у него.

— Хорошо, но почему не приехал отец, если он хочет быть моим защитником? Или он на тебя полагается? Ты же молод еще.

— Я, дорогой Буркут, никогда не желал тебе ничего плохого, — уклонялся Кайракбай от прямого ответа, — я стремился делать тебе добро в меру своих сил. Знаешь, как говорили деды: у каждого хана есть свой серый жеребенок, свой красноречивый слуга. Кроме того, я не так уж молод. Ведь я почти на двенадцать лет старше тебя. Но я принадлежу к людям твоего времени, а не к поколению отца.

Овечьей бабкой умело играй, —

Из бабки будет биток.

Умного юностью не укоряй, —

И старость придет в свой срок.

Так говорили люди в старину. Я еще в годы твоего детства верил, что из тебя что-нибудь выйдет. И как только ты стал юношей, я решил быть твоим серым жеребенком, твоим подручным.

Кайракбай замолчал и тяжело вздохнул.

— Но теперь мне надеяться на это нельзя! Ты стал на дорогу, по которой я не могу идти с тобой.

— О чем это ты?

— О твоей новой дороге, дороге учебы. Она проходит далеко от нашего аула и, значит, недоступна для меня.

— Подожди, Кайракбай, не это ты хотел сказать…

— Ладно! Вот дойдем до оврага. Там твой старший брат и скажет тебе о самом важном…

— Ну, а ты, почему молчишь ты?

— Я уже сказал тебе, что не могу произнести этих слов. И не надо просить меня, Буркутжан. Понимаешь, не надо, — почти умолял Кайракбай. — Идем же наконец к Текебаю.

И тут я сжалился над Кайракбаем, и мы поспешили к оврагу.

Мы спустились в густые заросли таволги, которая в наших краях бывает выше роста человека. Из гибких ее прутьев в аулах делают куруки — шесты с петлей для заарканивания неприрученных лошадей. Долго пришлось пробираться нам в кустарниках, пока в одной из расщелин дальнего края оврага мы не увидели привязанную лошадь. Текебая нигде не было видно. Кайракбай тихо позвал его, но никто не откликнулся. Только сорока, устроившаяся на вершине какого-то валуна, трещала тревожно и громко.