Современные венгерские повести (1960—1975) - Имре Шаркади

— Наверное, господин рыцарь. Хотя я о том и не слышал. Но ведь если кто повстречается с блистательно храбрыми солдатами Непобедимого Властелина…

— А как еще называют здесь этих «блистательно храбрых»?

— Мы еще и так говорим: храбрые и прекрасные слуги Властелина нашего.

— А псами Драконовыми не называете? На колени не падай! Отвечай!

— Так — никогда, — покачало большой головой это странное существо. — Так мы никогда их не называем.

— И каковы эти блистательно храбрые псы?

— Они милостивы. Бывают среди них и такие, что прощают даже, если невзначай попадешься им на глаза, и не убивают за это. Когда же им надобно выполнить долг свой, то приканчивают преступников быстро.

— Каких еще преступников?

— Тех, что осмелились попасться им на глаза.

Ланселот, потрясенный, долго молчал.

— Ну, а кроме того, что милостивы… каковы они на вид? Вроде собак? — Все это он уже слышал от Галахада, но хотел услышать теперь от того, кто здесь жил.

— О, не говори так!

— Вроде тебя?

— Нет. Как можно. Они гордые, воинственные и ростом больше меня.

— И меня больше?

Провожатый Ланселота взглядом измерил фигуру рыцаря.

— Нет. Они поменьше тебя будут, господин рыцарь.

— Каким оружием воюют они с врагами «Непобедимого Властелина»?

— Мечом, кинжалом и еще секирой.

— Копьем не пользуются?

— Копьем никогда. Они ведь, господин рыцарь, налетают скопом, копьями-то, пожалуй, мешали бы друг другу.

— Ага! Послушай, Дарк, а откуда ты знаешь, как эти псы воюют?

— Видел, господин рыцарь. Артур и оруженосец его — вот сейчас мы придем на то место, и я покажу тебе, где они сошлись с ними. Тот король Артур, верно, храбрец. В битве тогда много псов полегло… то есть блистательных воинов. Но оруженосца господина Артура растерзали они, это верно.

— Великая была битва?

— Очень. Дюжина целая на них двоих накинулась. — Дарк остановился. — Взгляни, господин рыцарь, здесь дело было. Тут и помог господину Артуру Годревур.

То, что происходило в душе Ланселота, когда узнал он вот так-то, что очутился в родном краю, среди единокровных своих собратьев, навряд ли слишком уж увлечет и захватит тех, кому подавай великие страсти. Здесь сражался отец его, здесь связал он свою жизнь с Артуром, отсюда вышел против Дракона. Все это дела мужские, и особо великая чувствительность Ланселоту, право же, была неведома. Он приехал сюда затем, чтобы убить Дракона и освободить Мерлина. А то, что, по случайности, и сам здесь жил, здесь родился? Малая снежинка сие в круговерти пурги.

Но когда увидел он тихое озеро, окруженное буковыми деревьями, озеро, на чьем берегу когда-то, в давние времена, стоял их домик, когда увидел ту воду, которой захлебнулась его мать… Смерть мужчины перенести почти что легко, мужчина и рождается ведь для битв, а битва и смерть — родные сестры. Но смерть матери, Вивианы…

Он не обронил ни единого слова, молчал и Дарк, видно, почуяв что-то недоброе… А меж тем и самый великий миг его жизни не пробудил в Ланселоте такой глубины чувства и такого ожесточения, как на этой лужайке, на берегу этого озера, когда он вовсе ничего не делал, только стоял и смотрел. То была минута, когда молодой Ланселот стал мужчиной, то была минута, решившая жизнь его, воззвавшая к нему: «Отсюда тебе нельзя отступить!» Тогда-то и осознал до конца он, что здесь можно только победить или умереть. «Я еще вернусь к тебе, Вивиана!»

Здесь же случилась с Ланселотом еще одна важная вещь: он освободился от боевой лихорадки, стал ветераном — слово, правда, не слишком удачное — и профессиональным бойцом. Боевая лихорадка и в самом деле вещь плохая, она овладевает подчас человеком не только в бою, но и в любой иной борьбе. Если бы понадобилось ее разобрать юности в назидание, я, пожалуй, сказал бы так: одна ее часть — ярость мщения, граничащая с безумием, другая — непомерное благодушие и самоуверенность, третья же — необдуманность. Тот, кого ни разу еще не охватывала сия лихорадка, не способен понять ни сущности ее, ни воздействия. Человек видит все в тумане — должно быть, потому, что глаза его наливаются кровью, — тело теряет чувствительность, не ощущает боли от ударов и уколов, мускульная же сила и выдержка — пусть лишь на короткое время — неслыханно возрастают. Но зато человек начисто теряет при том осмотрительность, способность взвешивать, видеть положение, молниеносно и разумно мыслить. Словом… нет в этом состоянии ничего хорошего, и мы можем только радоваться, что Ланселот избавился от него. Ибо освобождение от воинственной лихорадки не уныние и притупленность порождает, но твердость и несгибаемую волю.

Вот таким и вступил Ланселот в жалкую лачугу Дарка.

Итак, Ланселот узнал, что отец его родом отсюда. Но факт этот — как я уже говорил — в помыслах его никаких изменений не произвел, ведь он с отроческих лет готовился воскресить Мерлина, тюремщика же его убить. Рыцарь сей был весьма удачлив, ибо, не зная отца своего, не узнал он и разочарования и неизбежной почти ссоры отцов и детей. Для Ланселота Годревур остался Годревуром, храбрецом, которому следует подражать, а если хватит сил, превзойти. Но вот Дарк показал рыцарю тихое сверкающее озеро, и зрелище это сжало ему горло, словно тисками. Правда, что Ланселота — коего мы взялись рассмотреть в меру наших сил — вело в помыслах его честолюбие, любовь Артура и сознание своей призванности, однако картина будет неполной, если мы не наложим на холст еще одну краску. Ланселот стремился к полному самоосуществлению. И для исполнения грандиозного этого замысла ему необходим был воскресший Мерлин, побежденный Дракон — даже Гиневра! Ради этого-то — отче и боже мой, не покарай за гордыню отрока сего с пылкой головою! — ради этого и расправился он со всем рыцарством Артуровым; рыцари же, полагая, будто Ланселот против них воюет, не заметили, что они — лишь средство в железном кулаке Судьбы и Ланселота.

— Видишь, господин рыцарь? Вот это и есть мой дом.

Дарк указал на какую-то яму, Ланселот, низко наклонившись, вошел в выкопанную в земле нору. И задохнулся от темноты, вони и дыма.

— Ты живешь здесь, Дарк?

— Не только я, господин рыцарь. Здесь и моя семья живет.

С земляной приступочки поднялась молодая женщина и низко склонилась перед вооруженным мужчиной.

— Будь благословен, господин мой, и, кто бы ты ни был, но если пришел с моим мужем, мы разделим с тобой все, что имеем.

Ланселот поклонился еще ниже.

— Будь благословенна и ты, женщина. Мне ничего не нужно, только вот отдохнуть бы немного да, если можно, поесть.

— Отдохнуть у нас можно, господин рыцарь, а поесть — нельзя. Нет