Современные венгерские повести (1960—1975) - Имре Шаркади

Посылая Дракону приспешника его, да еще передав через двух других, насмерть перепуганных слуг решительный свой вызов, славный сей рыцарь полагал, что Дракон, пусть по-своему, проникнется к нему уважением. Он и не подозревал, что Дракон лишь тогда почуял, сколь Ланселот опасен, когда увидел: рыцарь желает сперва передохнуть и освежиться, а уж потом ужасаться — если вообще способен на это — нечеловеческому обличью Дракона.

Кровь мертвых псов уже свернулась, тела их остыли, и пар не подымался над ними. Те двое подошли к лошадям своим.

— Точно ли ты желаешь увидеть Мерлина?

— Давай уж с этим покончим, — твердо сказал Ланселот. — Я приехал сюда из-за Мерлина. Эти вот, — указал он на трупы, — просто стояли между нами. Как и ты — стоишь между нами, только и всего. Я хочу ехать к нему!

— Подумай, Ланселот! Тело Мерлина — в моем замке… в его, то есть, замке, и я наместник его. Ты собираешься войти туда?

— Ну, видишь ли… если с этими я расправился в довольно короткой стычке… справлюсь как-нибудь и там.

— Вероятно, так, — задумчиво произнес Дракон, и они мирно поехали рядом. — Ну, а если я отведу тебя к катафалку Мерлина и он не восстанет на твой зов?.. Тогда что будет с тобой?

— Не знаю… Тогда мне конец…

— Ты глуп, Ланселот. Единственное разочарование, единственная неудача… могут тебя уничтожить?

— Этого тебе не понять… — Ланселот говорил прерывисто. — Если не восстанет Мерлин на мой зов… даже не пошевельнется… чего тогда стоит жизнь?

— Мерлин совсем не красив.

— Что мне до этого! Пускай в телесном своем обличье он всего-навсего старый хмырь, с длинной белой бородой и тоненькими ножками. Не вид Мерлина важен… а то, что он собой означает.

— И что же он означает?

— Означает, — сказал Ланселот, весьма поразив тем в общем неплохо осведомленного Дракона, — что дети не станут пожирать глазами поданное гостю блюдо, потому что не будут голодны, а Герде не придется больше варить похлебку из крыс.

— Как я слышал и насколько знаю…

— Что ты знаешь, а чего не знаешь, дело десятое. Веди меня в замок Мерлина! То есть, — улыбнулся Ланселот с тою неосведомленностью, от которой кровь закипает в жилах, — веди меня в свой замок и прямо к Мерлину.

— А если я откажусь?

— Ты не можешь этого сделать. Мне известно от Артура, что твоя обязанность — ради чего ты только и существуешь на свете — сторожить сон Мерлина, отваживать от него недостойных и допустить к нему Избранного Рыцаря.

— И рыцарь этот, разумеется, ты.

— Этого я не могу знать, — пожал плечами Ланселот. — Ради Мерлина я осмелился на большее, чем кто бы то ни было до меня. И хочу воскресить его.

Дракон сохранял спокойствие, и тон его был по-прежнему высокомерен, однако уверенность в себе он утерял, ибо все было истинной правдою: и то, что Ланселот победил псов его, что готов он бестрепетно вступить в замок и ему даже в голову не приходит убояться Грозного Непобедимого Властелина. А поскольку никакой мистической силы, от бога или дьявола полученной — да детскими сказочками возвеличенной, — у Дракона не было, то, раздумавшись о Ланселоте, и почувствовал он неуверенность: его вывел из себя спокойно шагавший рядом с ним рыцарь. Что же будет, если Мерлин и в самом деле ожидает лишь зова юнца этого?! Вот и старался Дракон, исполнившись тревоги, щель найти в панцире души Ланселотовой — рыцарь-то вполне мог думать, что Дракон его высмеивает, он же всего-навсего себя успокоить старался.

— Как я вижу, воинской доблести у тебя довольно. Но ведь у Избранного Рыцаря и руки должны быть чисты и суждения здравы.

— Может… может быть, таков я и есть.

— Да и этого недостаточно. Потребны еще смирение, скромность.

Ланселот вскинул голову, вот теперь-то в глазах его метнулся ужас. Дракон же возрадовался.

— Я помолюсь спасителю, — неуверенно пробормотал испытуемый. — И он поможет мне стать достойным…

— А еще нужно следовать завету Иисусову: если бросят в тебя камень, хлебом воздай тому, если ударят тебя по одной щеке, подставь и другую! Ну, что скажешь, Ланселот?

Ланселот молчал, понурив голову. Горько ему было и, не поняв дешевой уловки, колебнулся он в вере своей.

— Много грехов отягчает мне душу, это верно. Думаю, что горд я и мстителен, и если кто оскорбит меня, того убиваю. И крови немало пристало к рукам моим, я же воин и не раз уже следовал за стягом Артуровым в кровавых битвах.

— А еще девственником быть должно. — Ланселот молчал. — Так чего же ты хочешь, ты, исполненный греха и неправды? Поворачивай назад, покинь страну мою!

Будь у Дракона больше времени, он, конечно же, хорошо распознал бы Ланселота и не пошел бы на риск пробудить дремавшие в нем упрямство и гнев, а продолжал бы перебирать всё те же мягкозвучные струны «совершенства», «смирения», и, вполне могло статься, что Ланселот, обливаясь слезами, уничтоженный, повернул бы назад от ворот Крепости. Но Дракон совершил большую ошибку, ибо хоть лицо его было сокрыто чешуей, но в голосе звучали насмешка и торжество. Потому-то побагровел лоб Ланселота, и схватился он за меч свой.

— Проповедь, приличествующая священнику, но тебе-то она уж никак не пристала! Если не пробудится Мерлин, зачем и жить мне? Но если ж пошевельнется он, то, сколь ни будь у меня грехов и слабостей, я тот, кого он ожидает. Будь же, как будет! А ты, слуга, веди меня к телу господина твоего! Это приказ Мерлина, и ты слышишь его от меня, Ланселота! Кого Непобедимым назвал Галахад Безупречный.

Сообразил тут Дракон, что совершил тактическую ошибку, его распирала злоба, он проклинал и почти презирал себя и люто ненавидел расходившегося рыцаря. Если бы Ланселот вгляделся в него внимательнее, если б лучше понимал, как и отчего меняется цвет этих глаз, он, конечно, осмотрительней повел бы себя в дальнейшем. Но тогда Ланселот был еще молод и на Дракона смотрел, лишь полнясь ненавистью, а не испытующе.

— Ну, если так, — тихо и угрожающе выдохнул Дракон, — следуй за мной и сам расплачивайся за избранную тобою судьбу.

Мгновение это, когда Ланселот громоздил победу на победу, особенно кажется мне подходящим для того, чтобы вновь перескочить во времени немного вперед и вглядеться в другое мгновение — когда он лежит распростертый на прибрежном песке и остается у него одна-единственная надежда — благотворное безумие. Навряд ли кому-либо, человеком рожденному, возможно уберечься той нравственной подножки, кою, тайно пронеся мимо столь прекрасных и прочных укреплений всей его жизни — чувств его и мыслей, подставляют успех и победа. Ланселот стал уязвимым в