Современная румынская повесть - Захария Станку

И в этот миг одна из скрипок оркестрика в вокзальном ресторане, где они сидели, отстала, правда тут же спохватилась и подтянулась. Ее запинка, однако, обескуражила старичка-контрабасиста, он забыл свою партию и сбился на веселенький, прыгающий ритм. Штефану вдруг стало невыносимо грустно, даже присутствие брага показалось тягостным, и он, сославшись на свидание, которое якобы у него назначено здесь, в ресторане, отложил встречу с ним на несколько часов. Штефан остался за столом, а Дан отправился гулять по скверику, неестественно зеленому для начала осени. У входа в скверик остановился грузовик с зеленым верхом. Мужская рука раздвинула брезент: большая, заросшая волосами рука. Мужчина спрыгнул на землю и спросил Дана, не знает ли он случаем, где тут клиника «Бе́га». Дан принялся было объяснять, но взгляд его упал на круглые, ослепительно белые колени женщины, чье лицо и вся фигура терялись в темных недрах машины. Эти молочные колени были слишком непривычны для глаз Дана, присмотревшихся к сентябрьской зелени деревьев. Они поглотили все внимание мальчика, и он смолк. Мужчина снова задал свой вопрос, и, хотя на этот раз Дан сумел довести ответ до конца, он не в силах был оторваться от непорочной белизны коленей.

Ему пришло в голову, что их обладательница наверняка замечательно хороша собой, а главное — очень юна, так юна, что он может смело улыбнуться ей, не боясь обидеть.

В начале осени в сквер приходят по большей части старички-пенсионеры. Они рассаживаются по лавочкам, выкрашенным в сине-красную полоску, и созерцают статую генерала в центре сквера. Одни видят ее в профиль, другие — со спины (у генерала внушительный затылок), третьи — анфас (лоб прикрыт козырьком фуражки). К вечеру старички расходятся по домам, они ютятся в низеньких захламленных комнатках, и следовало бы, наверное, описать весь их ветхий скарб: шкафы в стиле бидермейер, старинные часы, необъятные столы, жалобно скрипящие кровати, пожелтевшие занавески на окнах, фамильные портреты, с которых смотрят надменные вояки, керосиновые лампы — фарфоровые с бронзовыми ободками. Нелишне было бы для полноты картины изобразить и Клавдию — она сидит в кафе и теребит оборки на блузке, размышляя, как сказать домашним о том, что ее выставили из университета. Следовало бы упомянуть и о гимназистах, и о детях, запертых в интернате с правом выходить в город с трех до семи… И о солдатах, их много встречается на улицах. Да мало ли подробностей хранит человеческая память! Но я думаю, каждый, обладай он хоть каплей воображения, легко сможет воссоздать для себя атмосферу этого воскресного дня, особенно если провел часть жизни в подобном городишке.

«Когда ты ушел, — много позже расскажет Штефан младшему брату, — и я остался один в этом ресторане, я как-то невольно прислушался к разговору за соседним столиком. Там сидели двое: человек в железнодорожной форме и какой-то паренек, они уплетали колбасу с хлебом, железнодорожник хлестал прямо из бутылки.

«Выпей, тебе же пить хочется», — предложил он парнишке.

«Не хочется», — ответил тот, не поднимая глаз.

«Фисташки любишь?» — спросил железнодорожник.

«Люблю», — признался мальчик.

«Хочешь, куплю тебе на дорогу?» — предложил железнодорожник.

«Зачем? Мне всего час езды до дому».

«Мать рада будет небось, как тебя увидит?»

«Да уж наверно», — согласился парнишка.

«Кормили-то как следует в больнице?» — спросил железнодорожник.

«Даже перекармливали, — обрадованно сказал паренек. — Во сколько наваливали на тарелку, — добавил он, показывая рукой. — Сначала, с непривычки, в меня не больно-то лезло. А потом привык».

«Так ты что, совсем здоров теперь?»

«Вроде бы», — сказал паренек.

«В школе, верно, отстал. Трудно придется нагонять».

«Да, трудновато…»

Они замолчали. Я слово в слово запомнил их разговор, совершенно банальный, конечно, но тогда, после твоего ухода, он на меня произвел огромное впечатление. Их голоса сотворили чудо: пространство с казенными белыми пятнами столов и с красно-зелеными бумажными цветами на них вдруг стало каким-то уютным, приветливым, будто эти двое поделились своим теплом с солонками на столах, со стаканами из толстого стекла, с чопорными официантами. Потом все встало на свои места, но я уже не чувствовал разлада с миром: я стал как бы одним из предметов, окруживших тех двоих, — неодушевленным предметом, чем-то вроде зеркала, которое вспыхнуло на миг под лучом света…»

В воскресенье после полудня Штефан приехал в родной город, где Дан жил с родителями и учился в последнем классе. Матери Штефан не видел давно. Он нашел, что в доме ничего не изменилось. Они сидели на кухне, и со стен невинно глядели на них пожелтевшие рисунки, сделанные им в школьные годы. Штефан не слишком стремился к встрече с матерью. Она души не чаяла в своем младшеньком, и Штефану было больно при мысли, что его-то она, в сущности, не любила, к тому же он мешал ее второму браку. Несколько отомщенным он чувствовал себя, наблюдая, с каким безразличием Дан принимает материнскую нежность.

Потом братья отправились в кино. Показывали корриду. Вот на арену вышел супермен, в которого, очевидно, была влюблена героиня. Однако оператор лишь мельком представил и храброго тореадора, и быка, и взволнованных зрителей и тут же дал крупным планом лицо плачущей женщины, влюбленной в героя, — женщины восхитительной (по крайней мере по замыслу), но, по всей вероятности, несчастной. Может быть, ей даже суждено умереть в конце фильма. В следующем кадре был печальный сумрак парка, была тоска во взгляде мужчины. Героям предстояла разлука, и снова женщина плакала. И все это под аккомпанемент музыки, музыки без конца.

…Дальше события разворачивались примерно так, вспоминал Штефан. Мужчина и женщина сели в трамвай, женщина с маленьким, довольно нелепым на вид чемоданчиком; теперь единственной музыкой, звучащей для них, был стук трамвайных колес. Трамвай битком набит; они стояли, тесно прижавшись друг к другу, и он касался подбородком ее волос, а пассажиры считали их, наверное, влюбленной парочкой, студентами, которые едут на занятия.

«Как знать, — сказала она ему (у Штефана в ушах так и звучал ее голос, сдавленный, изменившийся), — может быть, когда я уеду, ты не сможешь без меня. Напиши — и я вернусь».

«Я напишу», — пообещал он не слишком уверенно.

Она заторопилась:

«Я сама найду вокзал».

А он взглянул на ее маленький чемодан.

«Это не тяжело, — скороговоркой произнесла она. — Там почти ничего нет, — добавила она, чтобы успокоить его. — Ночная рубашка, пара туфель и два летних платья».

…Мужчина и женщина расстались, он был несчастен и страдал, она тоже страдала, может быть даже сильнее, чем он. Она заболела: на экране появилась машина, и из машины вышел он,