Современная румынская повесть - Захария Станку

«Но у вас нет канталуп, а мне нравятся канталупы. Смерть как нравятся!»

«Да, к сожалению, этого сорта дынь у нас нет».

Разговор на этом окончился — окончился по моей вине. Неудачно повернувшись, я попал ногой в щель и нагнулся, чтобы потереть ушибленное место. Поэтому арбуз, который бросил Букур, угодил в боковую стенку и упал на землю. Я спрыгнул и, схватив красную пушистую мякоть, вонзил в нее зубы.

В это время дождь полил как из ведра.

— Так и слышу, как Темэрашу рычит, увидев, что я насквозь промок, — рассмеялся я. «Чернат, — говорит, — белены ты, что ли, объелся — отправился в поле, ведь видел, что надвигается ливень!»

— Да он не доберется до дому раньше нас, — заметил Букур. — Сегодня четверг, а по четвергам он вечерами учит играть на скрипке парней из музыкального кружка нашего коллективного хозяйства.

— А, я этого не знал! — откликнулся я, вытирая рукавом рубахи подбородок, липкий от арбузного сока.

И я снова взобрался на телегу.

Сорин Тител

ВОЗВРАЩЕНИЕ

В большинстве случаев люди, даже злодеи, гораздо наивнее и простодушнее, чем мы вообще о них заключаем. Да и мы сами тоже.

Ф. М. Достоевский. Братья Карамазовы

Перевод с румынского А. Старостиной.

1

«А ведь он, пожалуй, выглядит моложе своих лет», — невольно отметил про себя младший брат, слушая рассуждения старшего об одной картине Матисса — он видел ее прошлым летом в Москве: хоровод юных тел, неистовый танец на иссиня-зеленом фоне.

— …цвет зелени, но, заметь, зелени осенней, — говорил старший брат, — настоящий матиссовский колорит, а ведь этого самого Матисса, помнишь, у меня раньше просто душа не принимала, никогда бы не подумал, что…

В кафе вошел высокий мужчина и прошел по залу, отыскивая свободное место.

— …что он меня так глубоко сможет задеть.

Высокий мужчина в элегантном, хотя и несколько помятом костюме приметил за одним из столиков свою знакомую, направился к ней и, наклонясь, что-то зашептал ей на ухо.

— …Там был один парень, тоже, видно, горе-художник вроде меня. Стоит — не шелохнется перед Гогеном — кажется, это был «Великий Будда», — а ему в это время какая-то женщина…

Высокий мужчина подошел к братьям и непринужденно осведомился, нельзя ли присесть за их столик. Его непринужденность граничила, пожалуй, с развязностью, доля аффектации была и в жесте, которым он, усаживаясь, приподнял полы пиджака. Попросил у официанта в красном фраке рюмку коньяку, без лимона и поживее, если можно, — он спешит.

— …экскурсовод по виду, говорит: «Перейдите, пожалуйста, к другой картине», а парень будто в трансе…

— Представляете, молодые люди, — вмешался в разговор их сосед по столику, — какое дурацкое положение. Надо же было именно сегодня объявиться ее сестре — принесла ее нелегкая, — все наши планы спутала.

— А тебе Матисс нравится? — спросил художник брата — им не хотелось впускать в свой мир незваного гостя.

— Не знаю, — ответил мальчик и покраснел при мысли, что придется откровенничать при постороннем.

Они вдруг поняли, что в присутствии третьего лица беседы не получится… И смолкли.

— Она живет напротив, вон в том высоком доме, третий этаж, отсюда видно открытое окно. Дамочка что надо. Звоню ей, как условились, а она: что поделаешь, сестрица приехала…

За кофе сосед по столику успел посвятить их во все подробности своей интимной жизни, потом наконец распрощался и ушел.

— Я в классе ни с кем не дружу, — сказал младший брат. — В другую школу, что ли, перейти? Вообще хорошо бы нам с тобой вместе жить, в одном городе…

— Что-нибудь придумаем, — пообещал художник.

Он помрачнел. Оба думали о бесцеремонном незнакомце, младший — с брезгливостью: его собственный эротический опыт пока что ограничивался робкими, пугливыми прикосновениями рук. Старший — тяготясь своим одиночеством, пустотой этого печального осеннего дня, — пустотой, которую он тщился заполнить нежностью к младшему. Он вдруг стал сам себе смешон: заехал в высокие материи, хвост распустил перед неопытным мальчишкой. К тому же кольнула мысль: энтузиазм по отношению к Матиссу, понятный и похвальный как раз в младые лета, скорее грустен в тридцатилетнем художнике, до сих пор ничем в искусстве не отличившемся.

— Надо все маме объяснить, — сказал мальчик. — Чтобы она мне разрешила переехать к тебе.

— Ну, а как они там — ладят? — спросил художник.

— Да по-всякому.

Они говорили о женщине, которая была их матерью, стараясь не глядеть друг на друга, и сразу переменили тему.

— Я ходил в кино с одной девчонкой, — начал младший брат. — Она взяла мою руку и положила к себе на колени. А на прощание сказала, чтобы я пришел назавтра погулять к ней на улицу, она живет где-то на окраине. Так я и пошел! Не понимаю, как можно вот так, просто, брать человека за руку.

— В твоем возрасте я уже влюбился в одну девушку. Был конец лета, светило солнце, и шел дождь, в предместье выступал цирк…

— …Это что — любовь называется? — резко бросила женщина студенту, который аккуратно вешал на спинку стула брюки. — Жрем консервы и милуемся при закрытых окнах…

На самом деле, если бы братья, сидящие в кафе, посмотрели туда, куда показывал их сосед по столику, они увидели бы, что окно закрыто — окно без занавесок, заклеенное голубой, выцветшей за лето бумагой. В словах женщины сквозила горечь, но предвкушение близости с молодым мужчиной было сильнее ее.

— А я все-таки останусь в городе, — рассуждал студент, так же тщательно расправляя на стуле, поверх брюк, рубашку. — Команде без меня швах; зря этот Матееску воду мутит, не поеду я никуда. На другой факультет, может, перейду, но совсем уехать…

— Так тебя и ждали на другом факультете. Отработай сперва три года на производстве.

— …Я очень мало в этом году работал, — пожаловался художник. — Правда, у меня с мастерской ничего не вышло, — добавил он не слишком уверенно. Брат смотрел на него наивно, совсем по-детски, и художник устыдился, почувствовав, что надо быть искренним. — Я последнее время берусь за что попало, — через силу сказал он, — и работаю без охоты. Есть у меня один замысел: белые кони на красном фоне заката. Представляешь, пара белых коней взметнулась на дыбы, как огромные вспугнутые птицы. Конечно, не кони сами по себе тут важны, а белое с рыжими подпалинами, как бы отблеск огня на снегу. Взяться бы мне за них… А я вместо этого возился с мозаикой для кинотеатра «Современник». Ляпал какие-то колеса, трактора, а думал совсем о другом. Из-за денег? Да