Современная румынская повесть - Захария Станку

— …Это ты здорово дал маху, — разглагольствовал мужчина за соседним столиком. — Через комиссионку мог куда дешевле достать. Тебя надули. По крайней мере вдвое дороже содрали.

— Когда я о чем-нибудь другом думаю, меньше болит, — решил малыш.

…Вокзал, такой же, как тогда, и поезд — восемь минут стоянки, и он сам, выходящий из жаркого вагона в холодное ноябрьское утро, взгляд скользит по крышам, едва припорошенным тонким слоем раннего снега, — по крышам, которые зачем-то добросовестно хранят этот снег и его влажный запах. Он помнит обращенное к нему лицо Дана, совсем детское, счастливое, взволнованное, с легкой синевой под глазами — не привык, видно, рано вставать, — бледное то ли от усталости, то ли от серой утренней хмари. Отчетливо запомнился плащ, в котором был Дан. И то, как он, Штефан, сделал вид, что заинтересовался фасоном — неуклюжая попытка скрыть обоюдное смущение, — и рывок, которым брат распахнул плащ, чтобы показать меховую подстежку, и вдруг обнаружил, что он в пижаме — забыл одеться: шутка ли — спешить на встречу со старшим братом, которого знал до сих пор только понаслышке. Если тогда все это не тронуло Штефана, то теперь, когда он припоминал их встречу на вокзале, готовность, с какой мальчик бросился к нему, старшему брату, которого не знал даже в лицо, — теперь все это всколыхнулось в нем радостью.

— …С этим надо очень осторожно, а то пленка в два счета порвется, — сказал мужчина, который, видно, знал толк в фотоаппаратах.

— У него фигура — блеск, — провозгласила одна из рыжеволосых девиц.

— А ты откуда знаешь? — спросила другая, заливаясь хохотом.

— Видела на пляже. Мы пару лет назад в одном спортивном лагере отдыхали.

Было утро, зима только начиналась — с запахом снега, с дымком над крышами, со светом за окнами вагонов; автобус на привокзальной площади забуксовал, собираясь тронуться с места, и начальник вокзала, большой и толстый, вышел на перрон и зевнул, в точности как в комедии Себастьяна[17].

— У него волосы на груди — рыжие, и он меня дразнил, что я специально выкрасилась ему под масть.

— Что-то опять разболелось, — снова пожаловался малыш.

— Объектив классный, «Лейка» — отличная марка. С ним только поаккуратней, хрупкий страшно.

Но некоторых вещей Штефан знать не мог; ему ничего не было известно, например, о том радостном беспокойстве, с которым Дан считал часы и минуты до отхода поезда, что должен был увезти его с родителями в другой город, в дом, где родился его старший брат. С неменьшей силой переживал сейчас Дан это ожидание, мучительное для того, кто в душе — скиталец, влюбленный в настоящие, а не выдуманные странствия. Потом воспоминания поплыли вперемежку: голоса одноклассников, бубнящие по утрам в спальне неправильные французские глаголы, умывалка, куда он приходил позже всех, и его отражение в надтреснутом зеркале при слепом свете засиженной мухами лампочки — тощий, прямо насквозь просвечивает, лицо длиннющее…

— …А вечером пошли на танцы в «Жемчужину моря», там обычно танцы до двух ночи. Он плясал как бог, ну, конечно, сначала пропустил пару стаканчиков, — рассказывала рыжая девица.

— Мама, мне что-то все хуже и хуже, — признался малыш.

— Этот тоже ничего, если с ним уметь обращаться, — заметил знаток фотоаппаратов.

…Потом была дорога на вокзал и наконец сам вокзал, старые сломанные часы, навсегда застрявшие на без четверти десять, пыльные, с разбитым стеклом, своей неподвижностью оттеняющие вокзальную суету. И был он, Дан: он бредет вдоль линии, что уходит в дальние края, он ждет поезда, он едет в другой город. Но все это мелочи по сравнению с предстоящей встречей со старшим братом, которого он увидит в первый раз в жизни — причем тоже на вокзале, вскоре после их переезда в этот город, в тот памятный день, когда Дан…

— Даже если поезд опаздывает, я никогда не скучаю на вокзале, — сказал Штефан.

— Два года назад, — вспоминал Дан вслух, — когда ты ушел, а я остался на вокзале, я подумал, что хорошо бы нам с тобой отправиться куда-нибудь далеко-далеко. Я бы носил за тобой мольберт и ящик с красками.

— …Он у меня уже двадцать лет, — сказал мужчина.

— Ужасно больно, — простонал малыш.

…Потом их мысли разошлись, и Дан увидел пыльную проселочную дорогу, грузовик, прыгающий по ухабам, и над ним — выгнутое куполом ясное звездное небо. Увидел себя: он лежит в кузове навзничь, лицом к небу. И снова, как тогда, нахлынуло счастье, почти осязаемое, счастье, что соткано из мелочей, — чужая куртка, наброшенная на твои озябшие плечи, сигарета, которой взрослый мужчина поделился с тобой как с равным. И все воскресло: запах земли после дождя, и большая луна, и холодок, пронизавший все вокруг, как легкая грусть, и обгоняющие их машины, и длинные, посеребренные луной волосы девушки на мотоцикле — улыбнулась и пролетела мимо. Воз со свежим сеном — сладкий, терпкий дух сена, — женская фигура на облучке, то и дело клюющая носом, а наверху, на сене, — мужчина, спящий с полуокрытым ртом. Еще Дану нравилось смотреть, как луна бежит за ним следом. Влюбилась? Мальчику жаль, что она никак не догонит его, но протянуть к ней руку не позволяет гордость.

А Штефан вспоминал тот год, когда он ушел из университета: ночевки на вокзалах, скитание по улицам, слабость от голода — счастье, возможно непонятное другим, счастье, о котором никто не знал. Но нет, сейчас у него не было охоты воскрешать то состояние. Голова слегка кружилась; он подумал было, что последние годы прошли, в сущности, бесплодно, но тут же запретил себе всякие ламентации и сосредоточился на мысли о будущей своей картине. Фоном он напишет небо, такое же прозрачное, как сейчас там, за спиной брата, который улыбается ему, — хорошо бы и небо сделать улыбающимся, если это вообще возможно.

— …Этим летом я его снова встретила, — щебетала рыжая девица. — Он женился на одной парикмахерше, она ничего, в порядке, только вот ноги подкачали — тонковаты.

— Перепортишь не одну пленку, пока поймешь что к чему, — внушал мужчина, который знал толк в фотоаппаратах. — Ты только всегда помни…

— Если сидеть тихо-тихо и не двигаться, вроде не так больно, — сообщил малыш.

— Он раздался вширь и постарел, никогда я его таким щекастым не видела, — вынесла приговор рыжая девица.

— Когда приедем домой, дай мне цветные карандаши, которые ты купила… — попросил малыш.

Художник скользнул взглядом по спичечному коробку на столе, повертел его в руках и машинально сунул в карман. Младший брат проследил за его движениями, на белой, не очень чистой манжете заметил следы красной краски.

— А у меня есть один приятель, очень много читает. Он живет сейчас в