Современная румынская повесть - Захария Станку

Юноша был уже рядом, и женщина подумала: протянешь руку — и вот оно, счастье, ленивое, сладкое, баюкающее.

— Когда экзамены? — спросила она.

— На будущей неделе, — ответил он, и его правая рука, сильная мускулистая рука спортсмена, обвила ее талию.

— Ты подготовился?

— Ты так допытываешься, будто с тебя спросят за этот мой год. — Студент коснулся губами ее шеи.

— Неужели не боишься экзаменов? Прошлый год на государственных заваливались…

— Я имею право сдавать до трех раз. — Ее нога будто ненароком коснулась его — и дрогнула.

Она спросила совсем другим тоном:

— Откуда у тебя этот шрам? — И она поцеловала маленький рубец на его груди, едва заметный под волосами.

— …Мне было так плохо летом, когда ты уехал, — сказал мальчик. — Такие омерзительные каникулы — дальше некуда. Вроде каникулы, и — никакой радости.

Старший брат улыбнулся Дану, на этот раз широко, без тени печали:

— Неужели и ты когда-нибудь состаришься, не верится!

— Ненавижу футбол, — выпалил мальчик. — Тыщу лет не был ни на одном матче.

— Я тоже, — сказал старший.

— …На будущей неделе еду на море.

— Одна?

— Одна.

— Ну что ж, глядишь, и я к тебе подключусь. Когда экзамены свалю, разумеется.

— А может, я и не одна поеду… Нет, я поеду не одна.

— Ну и прекрасно.

В полумраке комнаты их тела отражались в зеркале бледными тенями.

— Когда соизволишь вернуться? — спросил студент.

Скорее ее тон, а не сами циничные слова заставили его рывком подскочить к ней — и не успела она увернуться, как он закатил ей пару оплеух и грубо повалил на кровать, но тут же оба замерли, тревожно прислушиваясь к шагам на лестнице…

— …Так я и пошел к ней на эту окраину.

— …непременно этих моих коней нарисую, вот увидишь.

Пообещав это друг другу, они, казалось, успокоились. Осенний день близился к концу, и скоро младший брат, школьник, отправится домой. У него нежное и строгое лицо. Воротничок белой рубашки старательно выправлен поверх пиджака. Белый воротничок. Пока они все еще сидели в кафе: младший — слегка ошалевший от впечатлений, от счастья общения, от черного кофе, вкус которого ему уже начинал нравиться, несмотря на горечь во рту; старший — подчеркнуто сдержанный, чтобы не слишком баловать брата, а в душе тоже сожалея, что время идет так быстро. Они разговаривали, склонившись друг к другу над столом — в кафе было шумно. Говорил в основном Штефан, возбужденный, глаза блестят на усталом лице, а Дан слушал серьезно, сжав губы, отчего казался старше — в этот час их можно было принять за ровесников.

Они ушли около шести, прошлись по городу, где солдаты прощались с любвеобильными официантками, посидели на скамейке в парке, что тянулся вдоль реки. Небо заволокли тучи, и, когда братья направились к закусочной, где художник обыкновенно обедал, стало накрапывать. В закусочной все столики были заняты, но Дан живо притащил с улицы мокрый от дождя стол. Подошел молоденький кельнер и, щуря глаза, вытер стол тряпкой не первой свежести. При резком свете ламп Дан вдруг заметил морщинки вокруг усталых глаз брата и, как ни старался, не мог оторвать от них взгляда. Он подумал, что брат почти ничего не рассказал ему о себе, а ведь наверняка в последнее время у него были неприятности, от которых немудрено постареть. Художник положил руку на стол — уже немолодая рука с загрубевшими и пожелтевшими от табака пальцами. Дан снова подумал, что брат здорово сдал за последнее время. Да, видно, бывает одиночество куда более глубокое, чем когда ты в одиночку тренируешься на баскетбольной площадке, выводишь на доске химическую формулу или сидишь в пустом классе над учебником геометрии.

Но вслух он все же произнес:

— Мне так плохо одному. Я ни с кем не вожусь, ни в кого не влюблен. Никого у меня нет, кроме тебя.

Художник проводил Дана на вокзал, посадил в поезд и, поймав на его лице гримасу боли, жажду отдалить миг разлуки, вдруг почувствовал прилив эгоистической радости. Они условились, что увидятся ровно через две недели — Штефан встретит брата со скорым поездом вечером, в четверть десятого.

Поезд ушел, и художник вернулся домой. В его комнате, перегороженной надвое, одна часть, с окном на большой светлый двор, служила мастерской. Всю ночь он работал над рекламными щитами: иллюстрировал правила уличного движения. В три лег было спать, но заснуть не смог и снова взялся за работу при слепом свете единственной лампочки под привычную ночную перебранку соседей за тонкой стеной. В четыре послышались мужские всхлипывания, это было невыносимо, и художник бросил свои занятия. Он потушил свет, сел на край кровати и тупо слушал, как плачет сосед. Проснулись дети, а сосед все не унимался. Жена просила у него прощения, обещала быть самой примерной женой. Художник сварил кофе на электрической плитке и проработал до пяти. Потом все-таки лег; проснувшись около восьми, оделся и, совершенно разбитый, вышел на свежий холодный воздух.

* * *

И вот снова воскресенье, и снова братья сидят за кофе, на этот раз в вагоне-ресторане поезда, который с грохотом врезается в воскресную тишину; младший брат поглощен непривычным ощущением безоглядного счастья. Счастливы руки — от соприкосновения пальцев с жесткой поверхностью стола, пальцев школяра, перемазанных чернилами… Счастливо лицо — от тепла вагона, от близости заиндевелого окна, от этого смешного солнца, похожего на яичный желток, от пейзажа за окном, обдающего одиночеством и почти стерильной чистотой. В конце концов, что ему за дело до одиночества, ведь он-то знает, что никакого одиночества на самом деле нет; вот и здесь, в ресторане, кроме них, сидят еще четверо спортсменов, здоровенных молодцов, а девушек с ними только две — обе рыжие, на одно лицо и хохочут без передышки; выходит, двое парней обделены счастьем? Как бы не так! Этих обделенных наверняка встретят на вокзале подруги, такие же рыжие и развеселые.

— …Ехать еще больше часа. Может, пойдем в купе, полежишь, отдохнешь? — сказала мама малышу.

— Как хочешь, — согласился тот.

— Болит? — спросила мама.

— Не очень, уже полегче, — отозвался сын.

Ноябрьский день за окнами с морозными узорами светлел, небо стало уже почти белым. Штефан думал об общей страсти, в которой они с братом обрели друг друга, об этой тоске по путешествиям, лишенной налета книжности — они не любили читать бесконечные путевые заметки, просто им нравилась толчея вокзалов и поезда стали для них чем-то большим, чем просто транспорт, а фонари стрелочников — большим, чем просто