Современная румынская повесть - Захария Станку

«Простудишься — ходишь раздетый», — проворчал Матееску.

«Да нет, я сейчас лягу».

«Так почему же ты все-таки бросил учиться?»

«Не знаю».

«Как же так?»

«Во всяком случае, никто там обо мне не пожалел. Не слишком у меня много было приятелей, да я по ним, честно говоря, и не сохну».

«А причем тут приятели? У тебя, может, талант».

«Последние два года экзамены по специальности я еле-еле сваливал. Сам бы не ушел — выставили бы в конце концов… Ни на что я не способен, наверное».

«У меня тут цуйка завалялась в чемодане».

Хлопнула пробка, Штефан отхлебнул прямо из горлышка.

На другой день они вместе забрались на холм, в старую крепость. Внизу в холодном ноябрьском свете струился Дунай, серый, вязкий, монотонный. «Развалины как развалины, ничего особенного», — равнодушно решил Штефан. И вдруг чувство полного одиночества комом подступило к горлу. Он постарался встретить его мужественно и стойко, но, когда спускались в город, в глазах у него стояли слезы; холодный ветер Добруджи скоро осушил их бесследно, и Штефан брел по склону притихший, будто только что подсмотрел чужое горе. В это время дня город казался вымершим, только в центре виднелись неподвижные, торжественные фигуры женщин, а перед ними — оплетенные бутыли с красным вином. Узкие пустые улочки спускались к Дунаю. Расставшись с Матееску, Штефан пошел в кино на дневной сеанс и перед началом фильма разговорился со школьниками, сбежавшими с уроков и курившими тайком «Мэрэшешти». От фильма в памяти ничего не осталось.

Через несколько дней Штефан, получив отказ в роно, покинул Хыршову, и началась пора скитаний, с ночевками на вокзалах, блужданием по улицам, когда голова кружится от голода, — пора, которая, за исключением редких моментов уныния, дала ему новое, не испытанное прежде ощущение счастья и полноты жизни. Впервые его по-настоящему потянуло к работе, но дальше благих намерений дело не пошло. Чтобы начать писать, нужны были деньги: на краски, кисти, холсты, нужна была мастерская или хотя бы крыша над головой. Однажды он встретил своего бывшего декана — то ли на вокзале, то ли в молочном баре, сейчас трудно вспомнить, вероятнее всего, в вокзальном буфете, — у декана был с собой небольшой чемодан из блестящей кожи, элегантный чемоданчик со множеством заграничных наклеек, которыми его владелец втайне гордился, хотя и делал вид, что выше этого.

«Ну что, избрал свой жизненный путь?» — спросил его декан.

Потом уже, разговорившись, он перешел на тон куда более теплый, чуть ли не отеческий. Пожурил Штефана за расстегнутый ворот — так и простудиться недолго.

«Почему ты себе не купишь шарф?» — заботливо осведомился он.

«Я не люблю шарфов, они меня стесняют, плохо я себя чувствую в шарфах», — объяснил Штефан.

«Ну а зимой, когда снег идет, например, ты тоже шею не закрываешь?» — удивился декан.

«Ни в коем случае».

«Но ведь так можно и простудиться, — испугался декан, — разовьется хронический ларингит… Разве можно так шутить со своим здоровьем? Вот у меня, видишь ли, с юности ревматизм. И знаешь почему?»

«Интересно, почему?» — сказал Штефан, изо всех сил стараясь быть вежливым.

«Потому что юнцом я презирал кальсоны», — наклонясь, шепнул ему на ухо декан, чтобы, не дай бог, не услышала дама за соседним столиком.

Они помолчали, потом декан рассеянно справился во второй раз, избрал ли он свой жизненный путь. Штефан заверил его, что намеревается серьезно над этим подумать.

«Но ты пишешь, продолжаешь писать?» — спросил декан.

«У меня уйма грандиозных проектов», — ответил Штефан.

«А почему бы тебе не воплотить их на холсте?» — поинтересовался декан.

«Времени нет, — пожаловался Штефан. — Очень занят».

«Поступил на службу?»

«Пробовал, — сказал Штефан. — Преподавать. В Добрудже. Пока не вышло».

«Может, хочешь еще баночку простокваши?» — предложил декан.

«Две, — быстро согласился Штефан. — Я, признаться, два дня на одних сухарях. За исключением, конечно, простокваши, которую мы только что съели с вами. Пятьдесят монет. Последних».

«Я бы мог тебе одолжить сотню лей», — предложил декан, желая остаться любезным до конца.

Штефан отказался. Декан ушел, а он в одиночестве принялся за свою простоквашу.

«А ведь я действительно ошалел от голода», — сказал он себе и вдруг почувствовал, что сейчас опять заплачет, просто завоет от одиночества в этом дурацком молочном баре над баночкой простокваши.

«Я просто ослабел от голода, вот глаза и на мокром месте, — придумал он себе оправдание. — Смотри, если ты сейчас разревешься, простоквашу испортишь. Куда она, соленая, годится? Есть простоквашу и плакать! Бред какой-то», — рассуждал он, отирая губы тыльной стороной ладони.

«Надо было работать, — думал Штефан, вспоминая весь этот период своей жизни. — Если бы хоть один холст остался от той поры, любая потеря времени была бы оправданна. Работать хотелось до безумия, и все же за кисть я не взялся ни разу. Впрочем, один раз меня хватило на какую-то настенную мазню. Но и все… Иногда я приходил ночевать к Шербану, поэту; он жил в подвале, в комнатушке размером с купе. Но он безвылазно сидел в кухне и составлял сборник своих стихов; я укладывался спать на немыслимой кушетке, такой горбатой, что мне казалось, будто я сплю на верблюде. Он работал за полночь и время от времени заходил в комнату узнать, заснул ли я, и предложить кофе. Впрочем, если я спал, он будил меня и заставлял слушать свои стихи, и в самом деле талантливые — его поэзия обитала на высотах духа, — или читал из Эдгара По, он проучился один год на актерском и декламировал прекрасно. Запало в память название одного стихотворения — имя девушки, похожее на диковинный цветок: «Эннабел Ли»… Да, но вернемся к моей настенной мазне. Это случилось как-то ночью, когда тоска по кисти и краскам пересилила апатию. Пока поэт на кухне колдовал над своим сборником, я поднялся с постели и изобразил на стене его комнаты «Распятие Христа» — не знаю, почему я выбрал именно эту тему, может, из почтения к Рубенсу? Это не был распятый Иисус в традиционном смысле, я написал существо фантастическое — огромную птицу, напоминающую орла, птицу прекрасную и одинокую, а у подножия креста — два «бьюика», так что мое распятие походило скорее на линчевание, хотя вовсе не линчевание я хотел изобразить. На другой стене я запечатлел двух мужчин — себя и поэта, — стоящих лицом друг к другу. Я вышел не очень похожим, автопортрет мне никогда толком не удавался, а поэт получился как вылитый. Зайдя в комнату, он страшно обрадовался, что я так расписал его