Современная румынская повесть - Захария Станку

«Это надо отметить». Он оделся и вышел, а я тем временем подрисовал на первой стене еще и женскую фигуру. Правда, тут вышла некоторая заминка, потому что я не знал хорошенько, должна ли это быть мать распятого или прекрасная грешница Мария Магдалина. В любом случае мне хотелось, чтобы это была женщина, которая много страдала; я изобразил ее со спины, голова откинута назад, она смотрит вверх, на крылья птицы, а лица, естественно, не видно. Поэт принес коньяк, мы уселись на полу, спиной к стене, и довольно быстро расправились с бутылкой. Поэт нигде не служил, и мы спокойно проспали чуть ли не до обеда, потом пошли в кино. Поэт был красив, и на него оглядывались женщины. В этот период своей жизни он напоминал грустного фавна. Так по крайней мере мне нравилось его называть: грустный фавн. Ему предлагали место в редакции провинциального журнала, это означало отказаться от столичной жизни, от своей комнатушки. Некоторое время он раздумывал, потом все же решился и уехал.

В комнатушке поселился один из приятелей поэта, студент-киношник последнего курса. Поскольку ночевать мне было решительно негде, он согласился принять в наследство вместе с конурой и меня. Я скучал по моему поэту, я привык слушать его стихи, его чтение Эдгара По или «Одиссеи», но и киношник был парень неплохой. По ночам он сидел над сценарием короткометражки, кофе не выносил, но зато дымил, как паровоз. Он зачитывал мне фрагменты своего сочинения или, наоборот, заставлял читать меня, а сам слушал, как звучит, и при этом нередко кипятился и кричал, что во мне артистизма ни на грош, а любая реплика в моих устах звучит на самый дурацкий манер. «Ты уморить можешь своим чтением, что это тебе — допотопный Шиллер, что ли?» — говаривал он. Не очень-то деликатно было Шиллера называть допотопным, небось он написал кое-что получше, чем этот его сценарий, напичканный пуританской моралью на радость старым девам. Когда он меня слишком злил, я ему это выкладывал, а он разражался проповедью о воспитательной роли искусства. Конечно, теоретически он был прав, но от нравоучений в его сценарии зубы ныли…»

«…В конце мая, — мог бы рассказать впоследствии Лазэр (так звали преемника поэта), — начались съемки. Впечатления от этого лета у меня остались самые волшебные. В моем сценарии было несколько ночных сцен. Мы вставали в три часа ночи, полусонные одевались и выходили, поеживаясь, из дому. Нас уже ждал грузовичок. В другом грузовичке везли рефлекторы и вообще всю аппаратуру. Актеров было занято двое: один — очень талантливый парень из оперетты, другой — совсем желторотый, абитуриент, и надо же — вызвал симпатию у нашей операторши. Она осаждала его прямо-таки яростно, и малый ужасно трусил — судя по его робости и прыщавости, он еще не потерял невинности. Однажды ночью операторша исчезла вместе с ним, однако уже через четверть часа вернулась одна и не в настроении, из чего я вывел, что малый отстаивал свое целомудрие весьма стойко. А как-то утром мы пошли в ресторан попить чайку, с нами был Штефан, мой товарищ по комнате, — тот, что нарисовал вот это чудно́е распятие. И как сейчас помню, говорит Штефан нашему абитуриенту:

«Ты облысеешь, как пить дать».

«А ты откуда знаешь?» — испугался тот.

А Штефан ему:

«Так мне кажется. Волосики уж больно у тебя мягонькие. Облысеешь, отрастишь брюшко, и, может, когда вспомнишь эту самую ночь, станет тебе смешно».

«Ну и к чему ты это сказал?» — спрашивает малый.

«Да так просто», — отвечает Штефан, а у самого на глазах слезы, а потом предлагает: «А что, давай всплакнем вместе. Оглянуться ведь не успеем, как жизнь пройдет. Вспомню я когда-нибудь эти годы и, может, даже не пойму, что они прошли бесплодно».

Было очень рано, но мы просидели в ресторане до обеда. У Штефана завелась сотня лей — продал колоду венгерских игральных карт, — и он все время настаивал, чтобы малый выпил с ним.

«Пей, у тебя тоже старость на носу», — твердил он и, честное слово, даже стал смешон с этим своим вечным страхом старости.

Пожалуй, за все дни съемок это был единственный неприятный эпизод. Мы снимали возле железнодорожного моста, рядом с огромным малинником, стерег его свирепый старикашка — он нас на пушечный выстрел не подпускал к малине. Но мы все-таки нашли способ обвести его вокруг пальца: предложили его снять, направили все юпитеры на его избушку, да так хитро, что весь сад оставался в тени. Старичок сидел у порога, важный и надутый от гордости, мы с ним балакали о том о сем, делали вид, что снимаем, а Штефан тем временем забрался в малину и принес нам целый бидон…»

«Иногда я засыпал у самой съемочной площадки, — мог бы дополнить этот рассказ Штефан. — Съемки были тягучие, изнурительные, и сквозь сон до моего слуха доносился голос Лазэра: «Внимание, снимаю… камера…» Но меня настигал и будил луч юпитера — белый, резкий, он бил в глаза, с раздражающей бесцеремонностью выставлял меня напоказ. Хотелось спрятаться в темноту, в ночь, в дурманящий запах лета. Изумляла претензия людей уловить на бездушной пленке щедрость природы, и все казалось тщетным, даже искусство, во имя которого люди расточали летние ночи… Подчас синее мерцание неба и контуры деревьев так и просились на холст, завораживали, приказывали взяться за кисть, что-то невообразимое творилось на душе, но руки будто свинцом наливались, и ночи проходили, а я не мог удержать их. Зато в такие минуты искусство снова было для меня святыней, и я преклонял перед ней колена, не смея поднять глаз…»

«Со съемок возвращались под утро, — могла бы вспомнить Софиа Манкаш, — еле держась на ногах, в ушах шумело от жужжания камеры. Кофе был очень хорошим — кофе, который мы пили в пустом, громадном и неуютном, как зал ожидания, ресторане. Стены белые, повсюду развешаны таблички, каких только запретов там не было! Актеры на съемках старались вовсю, а я пыталась схватить их в необычных ракурсах. Но, понятно, мои эксперименты никак не вязались с сюжетом, и это меня бесило. Об окончательной размолвке с Антоном я старалась не думать, и работа помогала забыться. Все же иной раз мысли о нем одолевали, когда я утром возвращалась со съемок одна; бог знает что вспоминалось, и так живо! Например, когда он ходил взад и вперед по комнате, всегда создавалось впечатление, что комната тесна для него и каждым движением плеч он как бы раздвигает ее, пригоняет по себе. Сегодня со мной случился просто кошмар. Сейчас я