Современная румынская повесть - Захария Станку

хорошо знал, что делать в жизни: кончу политехнический, получу распределение в большой промышленный центр, поступлю в аспирантуру… А Штефан оказался вдруг совсем беспомощным и вовсе не равнодушным к жизни, нет, он стал похож, ну, скажем, на человека, который сидит на вокзале и ждет поезда, а поезд опаздывает… К полуночи он уже так взвинтился — дальше некуда. И снова резкий поворот в настроении: Штефан впадает в молчаливость — мы, правда, уже привыкли к таким штучкам за последнее время.

«Ну, так что будем делать с Пикассо?» — неожиданно громко спросил он немного погодя, обращаясь ко мне.

«Как что делать?» — переспросил я в недоумении, тем более что в жизни не видел никаких работ Пикассо, кроме «Голубя мира».

«Для кого этот Пикассо рисует? — словно с каким-то испугом продолжал Штефан. — По вкусу ли Мотошу, я вас спрашиваю, «Авиньонские девушки»?»

«А почему бы и нет?» — добродушно сказал Мотош.

«Вот я тебе сыграю что-нибудь из Баха. Поймешь?» — наседал Штефан.

«А кто это — Бах?» — полюбопытствовал Мотош.

«Вот видишь, ты о нем даже не слышал, — торжествовал Штефан. — Во всяком случае, это тебе не «Веселая вдова».

«Ох, уж эти вдовушки», — вздохнул Мотош и подмигнул нам.

«Я говорю про оперетту», — возразил Штефан.

«Ну, ежели нам ваши Бах и Пикассо не по зубам, значит, грош им цена», — сказал Мотош.

На третьем этаже, над нами, жил вместе с женой редактор «Свободной Румынии». Обстановки в квартире не было: узкая кровать торчала посреди комнаты и повсюду валялись пачки с книгами, книги вывалились через разорванную упаковку, да так и остались лежать на паркете. Два огромных подсвечника из кованого железа стояли по обе стороны кровати.

Прошла осень, фильм отсняли, Лазэр и Софиа Манкаш выдержали госэкзамен, а Штефан по-прежнему делил с Лазэром его конуру. Дров удалось запасти — кот наплакал, и, хотя топили очень экономно, скоро запас вообще кончился. По утрам бывало так холодно, что дух захватывало, поэтому одевались они в два счета, по-солдатски, и, дрожа как в лихорадке, скакали вверх по лестнице.

«Кто там?» — В голосе редакторовой жены звучала досада.

«М-м-мы», — отвечали они, стуча зубами.

«Я не одета, я еще не встала», — вскрикивала жена редактора.

«А вы натяните одеяло до подбородка», — советовал Лазэр.

«Да мы и смотреть не будем», — заверял Штефан.

«Мы подождем, пока вы оденетесь», — предлагал Лазэр.

Она впускала их в комнату, в печке весело горел огонь, лаская уютным теплом, и они вспоминали, что сегодня воскресенье, а они небриты. Пока бегали в парикмахерскую, редакторша наводила в квартире порядок — насколько это было возможно, — одевалась, умывалась, так что по возвращении их встречала весьма изысканная дама, к тому же милая, приветливая хозяйка. Она угощала гостей чаем, чай окончательно согревал их, и, отхлебывая из чашки, Штефан думал о панно, которое ему заказал магазин готового платья. Вернуться в институт он и не помышлял, а так работал, расписывал стены в магазинах или, что было прибыльнее, варганил для милиции монументальные стенды, иллюстрирующие правила уличного движения.

«Это не живопись», — говорила жена редактора.

«А что делать?» — отвечал Штефан.

Она находила, что он очень одинок.

«Да, конечно», — подтверждал Штефан.

«Но ведь нельзя же так жить», — горячилась она.

«А как можно? — спрашивал Штефан. — У вас есть рецепт?»

Конечно, рецепта она не знала. Он утешал ее, доказывая, что зато этими стендами зарабатывает приличные деньги.

«Моя мазня позволяет мне роскошествовать. Живу, как принц: хлеб, колбаса, консервы и кино два раза в неделю, утренние сеансы разумеется. Сплю до одиннадцати, потом потягиваюсь себе сладко, пять минут гимнастики, одеваюсь…»

«Почему вы бросили живопись?» — взрывалась она.

«А я не знаю, что это такое. И другие не знают, только не имеют мужества признаться».

«Но почему же не пробовать… почему не искать?»

«Может, я и ищу», — отвечал Штефан и чувствовал, как в горле встает ком. Что ж, вероятно, он и в самом деле искал что-то свое.

Иногда зима баловала их солнечным воскресеньем. За домом был пустырь, настоящее футбольное поле, раздолье для мальчишек. Лазэр одолжил у кого-то из них игрушечный пистолет, и в послеполуденные часы вся компания развлекалась стрельбой в цель, причем самым метким стрелком оказалась редакторша. Так они проводили воскресный день, а вечером всей четверкой отправлялись в захудалый ресторанчик, где играл оркестр слепых, наедались до отвала мититеями[18] с горчицей, запивая их водкой с сиропом, — дешево и сердито — и возвращались домой в прекрасном расположении духа. Так уходили один за другим дни Штефана, спокойные, тихие и печальные, как сумерки в пору золотой осени.

Размышляя об этих канувших в прошлое годах, Штефан задавался, по сути дела, одним вопросом: почему с того самого момента, как он бросил институт, жизнь его покатилась под откос? Ответ пришел внезапно и с такой ясностью, что перехватило дыхание. Он понял, что все эти годы пренебрегал главным источником творчества, добровольно дал ему иссякнуть и сам выронил из рук магический ключ от своего таланта. Ведь была же, была в нем — черт возьми! — в те далекие дни юности жажда проникнуть в чужую душу, открыть ее для себя. Но не хватало духа дойти до конца, всегда останавливался на полпути, довольствуясь половинчатыми открытиями, досадуя на себя и отчаянно скучая. Оглядываясь назад, Штефан отчетливо увидел наконец, как пылкий неискушенный юноша постепенно охладевал ко всему на свете и замыкался в себе, пока не стал ощущать себя в мире пассажиром, который вынужден делить купе с тремя чужими ему людьми. То, что было когда-то беспокойством, страстью, выродилось в поверхностную вежливость.

«…Одиночество, безразличие, докатился…» — казнил себя Штефан, глядя в окно на город, похожий на вид с открытки, и вдруг понял, что прошлое больше не имеет над ним власти, что оно уходит все дальше и, обернувшись назад, он теперь может увидеть себя в нем со стороны, — и обрадовался этому открытию.

«Уезжаю из Бухареста», — заявил Штефан как-то вечером Лазэру.

«И куда же?» — удивился Лазэр.

«У меня в провинции дядя, директор школы, у него сейчас должность учителя рисования освободилась, как раз по специальности».

«А почему бы тебе не вернуться в институт?»

«Ни за что на свете».

…Особенно запомнился Штефану инженер Поенару, тот, что копил деньги на машину. У него была невеста — студентка-естественница. Он носил рубашки с широкими отложными воротничками, штиблеты у него всегда просили каши, и он постоянно жаловался на мокрые ноги.

«Что же ты не купишь себе новые ботинки?» — недоумевал Штефан.

«Экономлю на машину, брат, — отвечал инженер. — Через год, вот увидишь, обзаведусь «фиатом-1100». Куплю