Современная румынская повесть - Захария Станку

смерть… Стороной я слышал, что у моей хозяйки неизлечимая болезнь и долго она не протянет, но, странное дело, сама она никогда не говорила со мной о смерти, только однажды спросила, как, по моему мнению, выглядит рай. Я дал ей почитать «Божественную комедию», но она скоро принесла книгу обратно, заявив, что ровным счетом ничего не поняла: «Семь верст до небес, и все лесом, скука смертная…» Приехали родственники, вскрыли завещание, и — скажите на милость — я оказался в нем упомянутым: по воле покойной мне причитались две картины, украшавшие столовую. Цыганка с огромным бюстом, ни дать ни взять Софи Лорен, — просто удивительно, как она меня повсюду преследовала, эта цыганка: цветок в волосах, на губах улыбка; вторая картина, вернее, литография, изображала какие-то древние руины на закате. Дар хозяйки тронул меня до глубины души, и не знаю, почему я усмотрел в этом дань уважения моему таланту. Словно знак поощрения от души, ушедшей в мир теней, и мне оставалось только мысленно выразить ей признательность. Племянникам не терпелось продать дом, и мне предложили поискать другую крышу над головой. Я, разумеется, согласился и с картинами под мышкой отправился искать себе пристанище. Приют нашелся у секретаря горсовета. Он жил на окраине, в доме с палисадничком и со всеми прочими типично сельскими благами. Дом, довольно просторный, был заставлен хрусталем, он красовался на самых видных местах и, похоже, символизировал хороший вкус, так же как шампанское и черная икра, и хрусталь этот стремились доставать любой ценой. Однако при этом в прихожей всегда стояло корыто с замоченным бельем. И посетитель, являвшийся к секретарю горсовета, непременно заставал хозяйку в простеньком фланелевом платье и в переднике за стиркой белья, и она прямо у корыта благосклонно выслушивала все просьбы, ибо ее влияние на мужа было абсолютным. «Мы из бедных, я сама дочь крестьянина…» — басила жена секретаря. Наверно, мне следовало бы возмутиться, но в ту пору меня ничто не возмущало, самое большее — смешило».

«Танец кончился, и я пошел ее провожать; мы выскочили на мороз разгоряченные, и я выдал сентенцию: так вот, мол, и схватывают воспаление легких. Она согласилась, она во всем со мной соглашалась… Блузка на ней была слишком коротенькая, и, когда мы танцевали (по субботам в доме культуры устраивались танцевальные утренники) и моя рука лежала на ее спине, я чувствовал, как она напрягается. Еще бы, ведь любое движение руки грозило опасностью ее коротенькой блузке. И все ее ребрышки я чувствовал тоже, хотя рука моя не ерзала, а лежала твердо на этой худенькой, испуганной спине… Вода была теплая, ключ бил, наверное, с большой глубины, и пар капельками замерзал на наших лицах; тут мы всегда останавливались, я пытался обнять ее, но она обычно ускользала из моих объятий. Может, это было невинное кокетство, а может, ей просто надоели кавалеры — вечно одно и то же. А жаль — снег падал так красиво. Снежинки оседали на ее длинных ресницах, и она очень походила на маленькую девочку, совсем беспомощную, и я перебирал в уме все, чем мог бы ее одарить, искал для нее улыбку или доброе слово — так выбирают игрушку для ребенка в канун рождества. Глупо предлагать ей поиграть в снежки и прочую чепуху — все равно что устраивать генеральную репетицию, когда роли разучены только наполовину… Я провожал ее до дому и оставался один на маленьком полустанке. Зал ожидания был пуст, лампочка тусклая, на полу — окурки и замерзшие плевки. Мимо проплывали товарные вагоны, на одном из них красовалась надпись мелом: «Валентина + Флорин = любовь». Потом у перрона останавливался пассажирский поезд, но никто не выходил, полумрак царил в вагоне второго класса, безлюдье…

Дана работала телефонисткой на городском узле связи и в обеденный перерыв всегда звонила мне на работу, а в учительской все проявляли такую тактичность, что мне становилось всякий раз не по себе; вечером, вернувшись в город, я шел встречать ее с работы. Стоя спиной к воротам телефонного узла, на другой стороне улицы, у табачного киоска, на витрине которого вечно пылились пачки «Мэрэшешти» в соседстве со стопками старых, засиженных мухами газет, я пытался узнать Дану по шагам. Я уверял себя, что, если узнаёшь девушку по походке, есть шанс влюбиться. Однако моей фантазии не хватало каждый раз находить что-то новое в наших поцелуях, и объятия наши были однообразны; мы выходили за город и садились на скамейку, заваленную снегом, податливо оседающим под нами, обнимались, с неба густо сыпал снег и мешал целоваться — нет, мешал нам не только снег, холодный, чистый, равнодушный. Но ее черные волосы дурманили меня своим запахом, и я внушал себе, что это все-таки любовь. Однажды под конец дня я пришел к ней на работу и по телефону попросил спуститься ко мне. Ждал ее в коридоре при свете молочно-белых ламп. Она шла мне навстречу, и лицо ее в этом свете казалось усталым и даже чуть скучающим. До сих пор я был почти уверен в ее любви, но в этот момент отчетливо понял, что и она меня вовсе не любит, просто мы лучше, чем в иных обстоятельствах, знаем наши роли. А тут еще этот снег, эти волшебные снегопады, в наивности нашей мы надеялись, что белые хлопья все покроют, все одухотворят. Да, глупо зимой забывать, что наступит оттепель и что красота снега коварна… Расставшись с Даной, я зарекся изображать влюбленного юношу и со рвением взялся проверять школьные тетрадки, а в конце учебного года устроил маленький банкет для седьмого класса, в котором был классным руководителем. Сначала я едва не доконал всех, и себя в первую очередь, вступительным словом, потом началась собственно вечеринка. На аккордеоне играл очень любопытный тип, словно вышедший из романа Панаита Истрати[20]: у него дом полон ребятишек, а в голове ветер, вечно занят какими-то прожектами. То и дело он принимался себе подпевать, голос у него был невозможный, девочки танцевали шерочка с машерочкой, мальчики их не приглашали: робели, а скорее всего, просто не умели танцевать. «Верни мне пи-исьма», — выводил своим невообразимым голосом аккордеонист, и у девочек, что неловко топтались посреди комнаты, замирало сердце, хотя вряд ли им когда-нибудь приходилось писать любовные письма. Я здорово напился в тот вечер, когда дети ушли и остались одни учителя. Утром меня разбудили рыдания аккордеониста. «Я артист в душе, широкая натура», — надрывался он. Меня охватил ужас, зажав обеими руками уши, чтобы не слышать, я вдруг тоже впал в истерику.

«Завтра же