Современная румынская повесть - Захария Станку

все это не утоляет тоски по большому празднику души? И разве могла погоня за развлечениями, начинаемая с утра, доставить ту весомую радость, какой ждало сердце. «Что за странную полосу я пережил, — сказал себе Штефан, — сон, тяжелый, бессвязный, серый».

3

…Чистое пламя вновь разгорелось в Штефане, и бледное лицо осветилось надеждой.

«Надо жить, — сказал он Дану. — Надо успеть прожить целую вечность. Жизнь сама по себе слишком коротка. Хотя я не представляю, как может не быть на свете вот этой твоей улыбки и этой белой рубашки».

Они расстались с компанией директоров и их жен и вошли в скверик, там на лавочке сидел знакомый агроном и ел хлеб с салом и луком. Они раскланялись. Выходя из сквера, Штефан сказал Дану:

«Все эти полотна я сделаю для тебя, малыш».

Штефан вернулся домой, а Дан пошел побродить по городу. День клонился к концу — тот день позднего лета, когда Штефан снова взялся за работу. Оставшись один, Дан почувствовал прилив легкомыслия, ему захотелось дурачиться: свистеть, лузгать семечки, подмигивать пенсионерам, что брели ему навстречу, едва передвигая ноги, и перелить в них избыток томящей его молодости. В такие дни он обычно отправлялся в кино. В почти пустом зале — вот потеха! — эти старички непременно хотели сесть именно на свои места. Двери закрылись, погас свет, начался фильм, и Дан принялся зевать.

«Я тебя никогда не оставлю», — сказал он Штефану.

Занимался день, в окно была видна фабрика, а во дворе ее — все та же вагонетка, груженная пустыми сифонами.

«Что значит — никогда?»

«Это значит — всю жизнь».

«Жизнь очень коротка».

«Нельзя любить всех людей. Это абсурд. И одного-то любить — мороки хватает. В сущности, что ты обо мне знаешь? Что я — «малыш». Это очень мало. Какая-то абстракция…»

С середины фильма Дан ушел, преодолев смутившее его желание высидеть до конца. Пересек парк, где студенты целовались с девушками, счастливые, что сессия позади. Мысленно он пожелал им приятного аппетита — пусть, пусть себе целуются, пока зубы не начнет ломить. Парк, душный, не дающий прохлады, быстро надоел. В трамвае — снова пенсионеры с палочками, домохозяйки с сумками: салат, цветная капуста, зеленый лук.

«…Двое могут говорить друг с другом до бесконечности… Все картины, которые я пишу сейчас, — это попытка приблизиться к другому человеку, найти общее… Возраст такой, когда больше нельзя рисковать, — скажет ему Штефан позже. — Вот почему между нами пропасть… Мне двадцать девять лет, а это значит, что на карту поставлено все. Я больше не имею права упускать ни одной возможности, ни одного ощущения. Для тебя несостоявшаяся любовь — это всего лишь эпизод. Для меня это может стать катастрофой…»

Пляж был почти пуст, и Дан отдался во власть лета. Он вошел в воду под улыбку девочки из девятого класса.

Влюблена, думал он небрежно, — в нем уже заговорил мужчина. Он вылез на берег, прошелся перед девочкой на руках и вообще проделал все известные ему трюки, но она в конце концов перестала обращать на него внимание и примкнула к компании студентов-медиков, которые рассуждали о поджелудочной железе и селезенке. Он принялся гонять мяч, весь вывалялся в песке, песок и солнце — какая дивная смесь. Позже песок смыло холодным душем, осталось смутное чувство печали.

«…Помню каникулы, когда я сбежал из дому, — рассказывал он Штефану. — Как теперь, вижу пожарников — у них были учения в поле; чьи-то велосипеды, прислоненные к забору; потом дня через три я надумал пойти к директору и попросить его взять меня к себе в школу — это было большое село, со средней школой. Толстые поварихи, утираясь засаленными передниками, выходили во двор, выбрасывали объедки в мусорный ящик».

…Он зашагал к лесу, по дороге остановился у шлагбаума и, пока шел товарный поезд, разговорился со стрелочником, тот поведал ему о разных ужасных авариях, рассказывал с гордостью — сам был свидетелем. У Дана настроение упало, он повернул обратно. Мерещились катастрофы, как он ни старался о них не думать.

«…Наверно, я вовсе не такой уж младенец, — сказал он Штефану. — Ребенок никогда не признает себя маленьким и не цепляется за свое детство».

«Может статься, ты и прав. Может, и в самом деле чужая душа — потемки. Я вот пытаюсь как-то к ней приблизиться моими картинами…»

…Дан проводил время, бесцельно шатаясь по улицам, лето подходило к концу, и дни текли один за другим, роскошные, томные, а он только снисходительно улыбался им вслед — скатертью дорога. Но летней истоме не было места за закрытыми дверями мастерской, где Штефан бился над тем, чтобы обрести наконец смысл своего существования… Он ложился поздно, не отмыв даже хорошенько рук от краски, и подчас, внезапно проснувшись среди ночи, пытался вглядеться в свои холсты, но темнота убивала цвет, и тоска и сомнение снова закрадывались в сердце.

…Однажды ночью ощущение одиночества спазмом сжало мозг, болью отдалось в животе… Он застонал во сне. И началось бесконечное падение в бездну. Тикали часы, а ему чудилось, что это у него в груди вместо сердца лязгает бездушный механизм. Вдруг часы стали, леденя кровь в жилах, и Штефан понял, что это зловещее молчание значит: нет больше Дана, он один-одинешенек остался на свете. Штефан очнулся в холодном поту, но тут же лихорадочно заработало воображение, и он снова впал в полудрему… Пустое шоссе, летняя ночь, проскочивший грузовик оставил в луже застывающей крови на холодном асфальте тело Дана, лицом вниз — школьная форма разодрана, беззащитно белеет худенькое плечо. Нет, Дан вовсе не на асфальте, а в поле, среди белых цветов, в руке нож, блеснуло стальное лезвие — и хлынула кровь; он резко откинулся на спину, и белые цветы стремительно набухли кровью: сначала покраснели корни, потом стебли, словно в сообщающихся сосудах, кровь бежит по стеблю к чашечке цветка, и вот уже все вокруг, до последней былинки, пропитано кровью, всюду кровь Дана. Изнемогая от кошмара, Штефан беззвучно заплакал и проснулся. Не в силах больше выносить темноту, он вскочил с постели, зажег свет и бросился к своим картинам. Все, что он написал в последнее время, было освещено присутствием Дана, его улыбкой. Штефан жадно ловил ее в сочетаниях красок на холстах. Выбросить из головы кошмарный сон, погасить свет и снова лечь у него не хватало храбрости. Страх засел в нем глубоко, беспричинный, тупой; чтобы отвлечься, он вспомнил про свое давнишнее обещание брату: и белые кони, которых он начал этой ночью, кони, подобные птицам, посланцы жизни,