Современная румынская повесть - Захария Станку

с братом жениха, старшеклассником. Очевидно, ее мощная грудь неодолимо влекла парнишку. Вскоре началась периница[21], и я пригласил Марину. Расстелив на полу платок, мы встали на колени, кто-то погасил свет, и в темноте я приблизил свои губы к ее губам, но целовать не стал. Она не поняла, что случилось, и попыталась придвинуться ко мне, я оказывал незаметное, но упорное сопротивление, она притянула меня с силой, тут свет зажегся, от неожиданности я потерял равновесие и упал, увлекая ее за собой. У нее оголились колени, и кто-то захихикал. Мы встали, красные от смущения, ее обожатель-школьник смотрел на меня с ненавистью. Марина позвала его на периницу, и, когда он поцеловал ее, неловко и жадно, я не почувствовал никакой ревности. Но все-таки больше не отпускал Марину от себя. Мы потанцевали, а потом ушли в дальнюю комнату, где уже уединилось несколько пар. Мы сели рядом на диване, кто-то сунул мне бутылку. Вино оказалось приторным и клейким, но я все равно пил и заставлял пить Марину. Я выпил много, все смешалось, кто-то плакал, я ласкал сидящую подле меня женщину, а когда на миг в голове прояснилось, вдруг понял, что в темноте поменялся с кем-то девушкой, и пошел искать свою Марину. Она танцевала с тем же пареньком, и я отправился домой один. Луна исчезла, я искал ее в отчаянии, но ночь была на исходе, и небо светлело. Еще мерцала единственная звезда, готовая вот-вот погаснуть. Сердце сжалось. «Как последняя свеча на пиру… А потом? Что потом, когда пир кончится и все свечи погаснут? — спрашивал я себя и отвечал: — Потом наступит похмелье — завтрашний день». И глотал слезы…

Я вышел к Центральному рынку, занимался день, все вокруг постепенно приобретало точные контуры. Цементные прилавки были неприятно голыми, серыми, холодный воздух насыщен запахом недозрелых фруктов и цветов. «Сегодня день не базарный». — Я попытался улыбнуться. Я стоял на Центральном рынке, прислонясь к прилавку. Вдруг мне почудился звук раздвигаемых штор, я тут же вообразил себе картину: женщина, еще полусонная, распахивает окно, чтобы впустить в комнату утреннюю свежесть, — и разволновался. Я представил себе детей, сладко спящих в глубине комнаты и вздрагивающих во сне, когда доходит до них волна прохлады из окна, и снова ощутил прилив нежности, нерастраченной, рвущейся на волю. Пришли дворничихи подметать рынок — я слышал, как они переговариваются, но не вникал в слова, мне довольно было шума их метел. Я смотрел на их обветренные лица и гадал, чувствуют ли они ласку первых солнечных лучей, замечают ли вообще это солнце, взошедшее для них так же, как для меня. Так я стоял на рынке, в центре города, слегка хмельной, не испытывая ни особого счастья, ни горечи, и наблюдал торжественное наступление дня, коря себя за прежнее безразличие к солнцу.

…Я привык к шуму соседнего лесопильного завода, расположенного напротив, к монотонному тик-так на ночном столике, к запаху старых венгерских книг в шкафу; я привык к аляповатым обоям, к потолку в разводах от сырости, к размеренным мечтам Марины, к скрипу половиц под ее босыми ногами, когда она подходила, чтобы лечь на кровать подле меня; привык к ярким крупным цветам в палисаднике, к курам, лениво расхаживающим в цветах (куриный помет и цветы — изысканное благоухание); привык к заброшенному колодцу посреди двора — детишки развлекались, плевками измеряя его глубину; привык к голубям, что без устали обгаживали ржавую крышу колодца, к музыке, долетавшей из-за приоткрытой соседской двери, и к их любимой пластинке «Смотри, какие девушки»; я привык к полуразрушенной беседке в глубине двора и к огороду на задах, где росли помидоры и перец, к старой засохшей яблоне посреди огорода, к огромным воротам, что открывались с трудом, — я все боялся, что они сорвутся и придавят меня; привык к соседскому мальчонке лет семи, который прошлой зимой перенес тяжелую операцию на позвоночнике и теперь неподвижно сидел на своем стульчике и рисовал; привык к его цветным карандашам и к тщательно выписанным на белой бумаге левкоям и флоксам; я привык к спокойным поцелуям Марины, к ее материнской любви, к ее пышной груди; наверное, можно привыкнуть жить с женщиной без любви, но мне вдруг показалось, что я вообще существую уже только по инерции, что в привычку превратилась сама жизнь — и мне стало страшно. И, объявив ей, что ухожу, я отвернулся, чтобы не видеть слез… Меня неприятно поразило собственное равнодушие к разрыву. Ведь во мне жила тоска не только по великой любви, но и по великой боли разлуки. Воображение тут же услужливо начинает крутить свою пленку: ночь, стремительный поезд, полупустой, с темными окнами, и она, которая неотвратимо сойдет на первой или второй остановке, она, чье лицо я не могу представить себе отчетливо, она сойдет и исчезнет из моей жизни навсегда. Я обнимаю ее там, в пустом купе, наши слезы смешиваются, а за окном проносятся дремлющие поля, равнодушные к нашей разлуке; я ненавижу их, потому что поезд скоро остановится на маленьком полустанке, она выйдет и исчезнет навсегда, и останутся только эти голые поля, в серой мути утра, в солнечном сиянье, в лучах заката, — там, за окном…

Так я ушел от Марины, рассеянно, равнодушно, витая мыслями далеко, лелея образ идеальной разлуки…

Послеполуденное время летом навевало скуку, и я, чтобы развеяться, захаживал иногда на футбольное поле — сидя в одиночестве на трибуне, наблюдал за тренировкой местной команды. А вечером пристраивался к футболистам и шел с ними в ресторан, болтал с тренером о том о сем, он был парень симпатичный, мы засиживались допоздна, а когда уходили…»

Штефан обладал достаточной проницательностью, он понимал, что все последние годы занимал в жизни позицию стороннего наблюдателя. Ни одной страсти, а значит, не в чем исповедаться; ни одной раны, а значит, нет нужды во врачевании. «Возлюби ближнего своего» было для него абстракцией, как и его собственные любовные истории. Поскольку Штефан наедине с собой никогда не кривил душой, он понимал, что свое душевное тепло расходует по пустякам: не мощное ровное пламя, а искорки, затухающие, не успев разгореться. Может, в его беспорядочных воспоминаниях и есть какая-то последовательность, но, во всяком случае, не логическая. Мелочи, из которых складывалась его жизнь в эти годы, в конце концов, не могли подменить настоящей внутренней борьбы и побед. Что проку в прелести солнечного утра, солнца и прочего лирического реквизита, что значат цвета снега и его запах, разнообразные ароматы земли, мимолетные улыбки и благоухание женских волос, если