Современная румынская повесть - Захария Станку

умру, — пригрозил я аккордеонисту. — Умру завтра, попаду под поезд, вот увидите!» Я сорвался на крик. Он ошалело посмотрел на меня и осведомился, не болен ли я. Нет, я не болен, но лютый страх пронзил меня с головы до пят, желудок, перегруженный спиртным, не выдержал, меня стошнило.

Примерно в тот же период я сблизился с городским невропатологом, вечно небритым, начинающим лысеть человеком. Он увлекался в то время «Мятежным человеком» Камю, переписывал себе в тетрадку целые страницы и иногда зачитывал мне кое-что, объясняя самые трудные места. Бывало, я засиживался у него в гостях допоздна, слушали музыку — помню, какое впечатление произвел на меня в первый раз Стравинский. Наши беседы иной раз прерывались визитами высокой дамы лет сорока, его пациентки. Она жила через дорогу и, широко пользуясь этим преимуществом, заглядывала к доктору запросто, по-соседски. Это бы еще полбеды, но она сочиняла стихи, и, несмотря на ледяной прием, который мы ей оказывали, как-то вечером чуть не уморила нас поэмой, написанной белым стихом и нам же посвященной. Случалось, я заходил к доктору в поликлинику и сидел у него в кабинете, пока шел прием больных. Меня, профана, забавляла эта процедура; несколько стандартных вопросов и потом ловкий удар молоточком по колену, — и только раз я ушел от него в тяжелом настроении. Пришел пациент-немец, старый холостяк, хоть ему перевалило за сорок; вся его родня — и мать с отцом, и сестра — жила в Австрии. У него на руках была виза на выезд, он давно лечился у моего доктора и, собственно, добился выезда именно потому, что нуждался в уходе. Сестра приехала забрать его, а он вдруг заупрямился, и ни в какую: ехать, говорит, — значит, бросить друга, а единственным его другом все эти годы был старый гусь. «Добрый гусь, такая умница. Как же я без него». В голосе — неподдельное горе, лицо залито слезами. Любит гуся, как человека, и все тут… Выйдя от доктора, я направился в кабачок возле рынка. В кабачке, по обыкновению тихом и пустынном, где я был завсегдатаем, в прихожей у печки неизменно клевала носом хромая и кривая старуха. Но на этот раз даже старуха куда-то исчезла со своего стула; и вдруг я увидел себя со стороны, будто в зеркале, — мужчина двадцати шести лет, еще не старый и совсем одинокий. Немец с его гусем не выходил у меня из головы, и тут я впервые зримо ощутил свое одиночество: словно огромное черное облако медленно-медленно подкрадывалось ко мне сзади… Я шагнул в зал, за стойкой болтали мужчина и женщина — наверное, о кино. Я попросил коньяка и попытался вслушаться в их разговор, но ничего не выходило, а мне так надо было вступить с ними в контакт, найти понимание. Черное облако нависло надо мной, низко, зловеще. Боже, неужели я окончательно разучился понимать человеческую речь?..

Прошло несколько недель, и я познакомился с девушкой по имени Марина. Она училась в вечерней школе и работала продавщицей в радиомагазине. Наши отношения развивались стремительно. По вечерам я поджидал ее в вестибюле школы, рассматривая фотографии выпускников на стенах. Случалось, Марина удирала с последнего урока, и мы шли в кино. Кино действовало на нее поразительно, она всегда плакала, уткнувшись мне в плечо. Ноги у нее были замечательно красивые, но бюст пышноват, к тому же иногда ей взбредало в голову напяливать прозрачную нейлоновую блузку. Может быть, меня влекло к ней то, что она относилась ко мне по-матерински; пока мы были вместе, я не узнавал собственных рук — ей нравилось делать мне маникюр, когда я, как послушное дитя, сидел у ее ног, положив голову к ней на колени. Колени были теплые, я говорил: «Да бог с ним, с этим маникюром, что нам, нечем заняться. Есть вещи куда приятнее». Впрочем, она никогда мне не противоречила. Холеные руки и самые свежие в городе рубахи — вот чем я убивал знакомых, пока мы были вместе.

«Мне доставляет удовольствие стирать тебе рубашки, — возражала она на мои протесты. — Ты ведь совсем один, кто же еще за тобой будет ухаживать?»

«Я могу отдавать белье прачке, вовсе не обязательно тебе этим заниматься», — говорил я.

«Не строй из себя светского льва», — смеялась она и целовала меня в губы.

Я оставался у нее до поздней ночи, растянувшись на кровати, смотрел, как она готовит уроки. Она ни на минуту не сомневалась, что мы поженимся, и я понимал, что ей при ее добронравии эта перспектива казалась заманчивой.

«Когда мы поженимся, — спокойно и степенно мечтала она вслух, — ты снова поступишь в институт, а я — в медучилище, стану медицинской сестрой. Там дают стипендию, так что у тебя на шее сидеть не буду. Кончишь институт, пойдешь в школу преподавать рисование».

Она любила меня по-своему, разумно и уравновешенно, и, пока никто не знал о нашей связи, ни о чем не беспокоилась. Когда я приходил к ней, она опускала шторы, и, ловя в полутьме ее улыбку, кроткую, мягкую, я твердил себе: единственная моя. Я настраивался на постоянство, вбивал себе в голову, что мы созданы друг для друга, что любовь — это всего лишь самовнушение, или, скрежеща зубами, яростно повторял: люблю, люблю — словом, делал все, чтобы отождествить желание с любовью. А тут еще наступил май, дивные дни, глупо было бежать от любви, когда она сама идет тебе навстречу… В конце месяца один мой коллега по школе, тоже «перелетная птица» вроде меня, справлял помолвку и пригласил меня вместе с Мариной. Она нарядилась в свою кошмарную нейлоновую блузку, а я выпил чуть ли не стакан коньяку для храбрости — и дал ей отхлебнуть. По дороге в гости я думал, что жизнь складывается, в сущности, из таких вот маленьких воскресных церемоний, из преходящих радостей и, в конце концов, что еще человеку надо?

Чтобы удержаться в этом счастливом равновесии, я пил рюмку за рюмкой, тем более что под вечер взошла невероятно огромная луна. Один из гостей, студент-филолог, отозвал меня в сторонку и прочел несколько своих стихов. Я польстил ему, что ничего подобного никогда не слышал.

«Вот только не знаю, — засомневался он озабоченно, — как мне писать — в рифму или белым стихом?»

Мы вышли в сад, прихватив с собой бутылку коньяку, сели, прислонясь к стогу сена; огромная красная луна глядела на нас в изумлении, и я думал, что счастье приходит тогда, когда не просишь слишком многого от жизни. Мы вернулись в дом; веселье было в самом разгаре, и Марина танцевала