Современная румынская повесть - Захария Станку

легендарные кони вышли из леса с белыми деревьями и из леса с красными деревьями, кони его детских снов. Они вырвались из подземного царства Ночи, они победили, напрасны были все ее уловки: не помог гребешок, обернувшийся лесной чащей на их пути, не остановили их ни пес с железными клыками, мертвой хваткой впившийся в круп коня, ни топкие болота, ни лужи крови. Кони прошли сквозь кровь незапятнанными… в сущности, Штефан писал не коней как таковых, а белый цвет, не восприимчивый ни к какому другому цвету, он писал кошмар, от которого жаждал избавиться, и ослепительную белизну, побеждающую страх…

…Классная комната, зеленые двери, запах краски, мокрые одежки висят на гвозде у печки, на печке горшок с клеем. И синее, омытое дождем небо, и молодые, набухающие соками листья! Шорох карандашей по грубой бумаге черновых тетрадей, монотонный ропот дождя, внезапная тишина… бурые листья, еще осенью наклеенные на плотную бумагу черновых тетрадей, наивные рисунки: деревья, дома, церкви… кладбище неподалеку от школы, у подножия креста — черная, как гнилушка, змея… за кладбищем — река, крупные лютики. День поминовения, в чьи траурные краски — женщины в черном, черные кресты, черные могилы — криком врезается весенняя желтизна лютиков, сводящая на нет триумф смерти… Женский шепот в сумраке комнаты за закрытыми ставнями, тихие шаги, женщины, благоговеющие перед лицом смерти, и — неуемный хохот цветов в их руках… Летом, после полудня, растянешься на сухой, колкой траве, все кругом идет перед глазами, с силой распрямляется магическая пружина воспоминаний, земля раскручивается центрифугой, солнце во все небо, водоворот света, и я — один на один с солнцем… Теплая, тихая заводь, брызги фонтаном, крынка парного молока, обеими руками бережно поднятая с низкого деревянного стола…

Мир живописи Штефана, в который он наконец вернулся, автор попробует передать словами, хотя тут есть трудность: автору не всегда удается разграничить собственные переживания и жизненные впечатления своего героя, преображенные в краски на холсте. Все же попытаемся уловить начала его живописи, войти в мир чистоты и грезы, — мир, постигаемый в цвете…

…Однообразный стрекот пишущих машинок и, словно сейчас не лето, холодные коридоры школы-интерната, запах солярки, свежевыбеленные стены, в окно второго этажа виден огромный двор, на велосипеде по кругу, в шортах и майке, до изнеможения, когда же кончится это лето? У черного входа разгружают капусту с повозки… Тени коней на снегу, глаза слипаются, туманом заволакивает заснеженный двор, вязь птичьих следов с точками помета, эти иероглифы, трогательные, как письма, что присылает ему по праздникам мама… Мама, штопающая чулки у окна, огромный стол в столовой, посредине стола — ящичек с папиросами, но острее всего — боль разлуки, все шире белая полоса снега, все шире пропасть между мной и мамой, тень лошадей на снегу, утопающее в вороте тулупа лицо человека на козлах, резкий запах немытой лошадиной шкуры и пота, утренний морозец, сначала чуть пощипывающий за нос, потом пробирающий до костей, воспоминания стынут, замерзают, но в груди засела боль — осколком разбитого стекла. Тоска, жгучая тоска в этой картине Штефана с тенями лошадей на снегу — и новая цепь воспоминаний: автор видит руки тетушки Бота (их еще не изобразила кисть художника), руки в крови — она режет мясо и бросает его охотничьим собакам, а во дворе — огромные стеклянные шары, красные, желтые, зеленые. Тени лошадей на снегу, словно зыбкое пламя, и автору тут же приходят на память неверные блики огня на потолке, хотя и понятно, что они здесь ни при чем, однако есть воспоминания, над которыми он не властен: огромная спальная комната, огонь трещит в печке, затопленной только под вечер, все спят, кто-то бредит во сне неправильными французскими глаголами, тяжесть разлуки с домом, но тени неразлучно следуют за лошадьми… велик соблазн отдаться таким воспоминаниям, пусть с риском превратить эти страницы в мемуары самого автора, весьма отдаленно связанные с картинами Штефана; босые ноги женщин, пляшущих конгу с солдатами, заляпанные грязью сапоги офицеров (много ли известно нашему поколению о тех, кто хотел вернуться домой, к своим детям, ждущим их в таких же холодных интернатах, как наши? Может, и Штефан тоже смотрел в заиндевелое окно ресторана на этих храбрых вояк); подростки ломающимися голосами по-тарзаньи кричат на берегу Тимиша; «По диким степям Забайкалья…» — тоненько и робко выводят девушки с прядильной фабрики, — вновь открыть для себя это детство, прийти к своим истокам… Картина, которую автор назвал бы «Снегопад»: за открытым окном спелые каштаны градом сыплются на ранний снег, первый раз развели огонь в печурке, и окно распахнуто настежь, идет урок естествознания, учитель толкует об оперенье птицы — ее чучело стоит перед ним на кафедре… Все мое детство в этой картине, мое, Штефана и даже Дана, да, в общем-то, и неважно, чье именно: цирк, первое цирковое представление в моей жизни, выстрел в грудь милосердной женщины, протягивающей нищему кусок хлеба, — все кружится, сердце колотится так, словно вот-вот вырвется из груди, а нищий все кланяется и кланяется и все благодарит добрую женщину… Я смотрю на картину под названием «Война». Что мы, в сущности, знаем о ней? Танк, остановившийся на обочине дороги, усталые солдаты в выцветшей форме, веселые вроде бы улыбки, будто они возвращаются с парада, но складки у рта придают улыбке что-то такое, чего мы понять не в состоянии… Полдень в конце лета, звуки органа — это господин Кисчи упражняется, — я готовлюсь к вступительному экзамену в лицей, решаю уравнения второй степени и черчу равнобедренные треугольники. Темные недра церкви, ее стены под ярким солнцем и белые колени девушки — я хотел бы вспомнить, как ее звали. И снова совпадают наши со Штефаном воспоминания, они так и роятся в голове, когда стоишь перед этими картинами, еще не оправленными в рамы… Запах конопли, обмелевшая речка и там, в тени кладовки, старые ржавые весы, в щели между досками падают яркие полосы света, грибной дух поутру, когда мокрые листья холодят босые ноги, резкий запах ядовитых грибов… проснуться рано утром в тепле, на грубом полотне простыни, — и разом вскочить с кровати, комната пуста, пронзительный холод во дворе, кто-то пробирается в темноте на ощупь. «Не знаю, куда это Софика задевала мою шубу, я же ей сказала: повесь на стул в коридоре», лязг щеколды, дверь холодная, заиндевелая… Колодец, вокруг мочится скот, разбитая водопойная колода, вода собирается в лужи, вечерами в них квакают лягушки, запах болота, но важнее, гораздо важнее для меня арестантка Маслова, под конвоем ее выводят со двора тюрьмы, звон колоколов над Москвой, где-то рядом ребята играют