Кот Блед - Марина Львовна Степнова

Окрошка прячется от меня. Она всегда любила прятки.

– Вы о чем-то сожалеете?

Вы знаете, в машине мы с Окрошкой пели.

Не пели – орали хором, дурниной, на полном скаку, помирая со смеху и бибикая в самых патетических местах. Чтобы все радовались вместе с нами. Песни менялись – иногда раз в год, иногда чаще, но основной репертуар сложился довольно быстро. Врагу не сдается наш гордый “Варяг”, Вместе весело шагать, Believer, Утро туманное, Yesterday.

Дай, дай и мне погудеть!

А волшебное слово?

Позастула!

Пожалуйста.

Лучшим нашим хитом была, конечно, Bandiera Rossa: для нее в машине опускались все стекла, да что там – для нее мы в первый раз поехали в Италию и всю ночную дорогу от Рима – мягкая кисельная темнота, повороты, огоньки – голосили Evviva il comunismo e la libertà, пока Окрошка не срубилась на полуслове в своем кресле (0+/1, серенькое? Нет, розовое, значит, уже 2/3), и дальше я ехала одна, молча, только мычала тихонечко, чтобы не было скучно зеленому прямоугольнику магнитолы, да все придерживала немеющей, затекающей рукой покачивающуюся Окрошкину голову: ресницы огромные, не лежат на щеках – покоятся, прямая челка до самых бровей, быстрые белые удары встречных фар, красный комбинезончик.

Нам обеим нравилось красное.

Bandiera Rossa.

Утром она проснулась, подбежала к окну, приподнялась на цыпочки навстречу неправдоподобному открыточному великолепию, ахнула, оглянулась. На щеке отпечаток незнакомой подушки, глаза круглые, яркие, как у щенка, – и вдруг засмеялась от радости, смотри, это зима, мама, это такая зима?!

И я подумала тогда: вот это она точно запомнит, совершенно точно. Окно, распахнутое в невиданный солнечный январь, плавные синусоиды холмов, похожие на африканские косички виноградники, ограду, заросшую мелкими зимними розами. Фазанов. Утро. Меня.

Запомнит на всю жизнь.

Этого я хотела для Окрошки больше всего. Воспоминаний. Двухнедельной, я держала ей руку на животе, уже начинались колики, кормление раз в два часа, усталость, сладкая, полутемная, аааа, аааа, спи, Окрошка, засыпай, и тоже думала: а она это запомнит? Тяжесть моей руки? Мой гудящий голос? Свет от ночника, еще бабушкиного, лупоглазого, слишком яркого, я набрасывала на него бабушкин же платок – и по стенам ползли нежные, как северное сияние, мягкие сполохи.

Я все время копила ей эти воспоминания, собирала, строила – как когда-то бабушка – свадебную перину. Гусей щипали зимних, нагулявшихся по недельному крепкому снегу, на сухую, сперва перо, потом пух – самый нежный, из грудки, из живота. Пушинка к пушиночке. Затянуть все полотном, крепко пахнущее, легкое, спрятать, простегать. А что я еще могла ей оставить? Бабушкину крошечную двушку? Кухня – 5,8, потолки – 2,45, Окрошкина комната – проходная.

Еще я хотела ей свободу и хулиганство. Дорогу, нескончаемую, радостную. И чтобы мы вместе на этой дороге – рядом, навсегда.

– Что вы почувствовали, когда ваша мать умерла?

Пауза.

Пауза.

Пауза.

Радость.

Ананас

Телятина с красной капустой, мясо по-строгановски и судак метрополь!

Три лохани – одна поганая, для помоев, две с горячей и холодной водой. Слева – корыто для грязной посуды, выстланное тряпками. Справа – на двух табуретах – громадная корзина. Для сушки. Сковороды, котлы, сотейники, кастрюли, все сплошь медные, сваливали в угол, в бочку – отмокать. Это уже, слава богу, на утро. Для приборов – отдельное ведро. Накопить побольше, ссыпать с беззвучным праздничным грохотком, запудрить кирпичной крошкой. Посуду лучше золой.

Пробежал, неслышно топоча, поваренок. Потом хлопнула дверь – и она тоже не услышала, а почувствовала только, спиной, как вошел холодный, с улицы, воздух и тут же, ошалев от чумного чада и жара, метнулся обратно. Оглянулась – вместе с воздухом вошел и Жюстиныч, в руках картонка, ровно как шляпная, прижимает к себе, нос красный, брови белые, индевелые, ворот на полушубке тоже белый, курчавый – надышал. Морозы в Воронеже на тот год стояли страшные – будто не Масленая, а Крещенье. А людям хоть бы хны, трактиры, рестораны, буфеты – все было битком. Насмерть замерзших к утру, говорят, возами свозили. Врали, поди, а все равно грех. Страшно!

Ой, да что ж это я!

Левая рука взяла, лохань, лохань, лохань, правая положила. На все про все – пятнадцать секунд. Каждые тридцать минут – распрямить спину, сменить воду – это две минуты. Каждые два часа – к колодцу, набрать и принести еще четыре ведра, два – на огонь, два – к стене. К обеду и к ужину сервировали по-русски, полным кувертом – тарелки закусочные да для первого, к первому – тарелка для пирожков, потом горячее. Сладкое днем обычно не заказывали, кондитер, молчаливый, похрустывающий суставами немец, приходил к четырем, раскладывал на отдельном столе крошечные весы, пинцетики, мерные ложечки, мешочки с шафраном и корицей, ванильные стручки, химичил – чистый аптекарь, так что к вечеру прибавлялось еще десертных тарелок да приборов. За день в сезон с десяти до десяти обслуживали до сотни гостей, на каждого в среднем пять смен тарелок, пять смен приборов.

Задача со всеми известными. Она такие девчонкой как тыквенные семечки щелкала. Тятя очень тыквенные семечки уважал. В печке всегда подсушит, в кисет полотняный ссыпет – и с собой, в пути шелушить. Она тогда расстояние этими семечками любила вымерять. До генеральши Потаповой – три лота. До Филипповых – два золотника. А до дальних дач целый фунтовый кисет мог уйти. И это только в один конец. Они с тятей их так и говорили – дорога на два фунтика.

Что теперь вспоминать?

– Уха по-царски, три севрюжки шабли, один шашлык по-карски! Уйди из-под ног, шалава! Зашибу!

Она косилась на сердитый раззявленный рот. Торопливо сторонилась.

Вообще-то была не шалава, а Кулёма.

Кухонный мужик.

Большая ответственность. Честь даже. Считалось, что баба в принципе на такую работу не способна. А Кулёма, единственная в Воронеже, с четырнадцати годиков справлялась. Десять без малого лет.

Начинала каждый день в шесть утра.

Нарубить дров. Растопить печи. Наносить воды.

К восьми, когда приходили, переругиваясь, официанты, сонные, всклокоченные, у Кулёмы уже и подметено было, и кастрюляки все перемыты. За ночь-то отмокли, тут и работы никакой. То ли дело печь. Вот с ней было возни!

Печь Кулёма любила. Громадная, что твой дом, с плитой и духовкой, она казалась Кулёме существом из иного мира. Огонь накалял конфорки – ровненько, докрасна, он же давал тепло духовке,