Кот Блед - Марина Львовна Степнова

Окрошка подбежала – мам! Ням? Но когда я потянулась к застежке на купальнике – вся моя одежда была для кормящих, на пуговицах спереди, на тесемках, дерни за веревочку – вывалится вымя, Окрошка вдруг шарахнулась и оглянулась. Дети притихли, все разом – ждали. Негритенок смотрел хмуро, ревниво, напряженно, как взрослый мужик, отпустивший молоденькую подружку на сомнительные гульки.

Ты что, ма! Гадость! Я взрослая уже!

Я нашарила в сумке яблоко, протянула, Окрошка изловчилась, цапнула еще одно (вообще-то, мое), пакетик с крекерами и понеслась назад, к своим, взрывая пятками песчаные буруны и гикая, – красный купальник, белая бейсболка, седоватая соль на худеньких плечах. С того дня она грудь не взяла ни разу. Молоко во мне жило еще сутки с лишним, возилось, охало, даже, кажется, стонало, а потом отвердело, стало больным, горячим и наконец перегорело вчистую, совсем.

Классическая точка невозврата, как сказали бы киношники. Я проскочила ее не глядя. Так, погрустила малость – и все. А зря. С этого дня все и началось. Точнее, с этого дня все и закончилось.

– Вам действительно нравилось путешествовать вместе?

Вообще, больше всего на свете – больше самолетов и поездов – мы любили путешествовать на машине. Во-первых, это всегда был сюрприз, и, маясь в хронических рентакаровских очередях, мы делали ставки, что же получим: фордик, или смартик, или, может, чем черт не шутит, махонький мерс? Хитрая Окрошка строила сотрудникам глазки, пускала ямочки по щекам, улыбалась умильно, по-лисьи, а иногда, наоборот, – нарочито утробно выла, так что мы частенько получали машину классом выше, однажды катались на громадной, низкой, похожей на полузатонувший катер “БМВ”, которую Окрошка в прямом смысле, как в анекдоте, нарыдала. И была в таком восторге, так оглаживала зеркальные бока, ненастоящие деревянные панели, с таким видом высовывала из окна горделивую мордашку, что я, конечно, должна была забеспокоиться. Но – нет. Меня волновала только надвигающаяся на нас школа, страшная, неминуемая как смерть. Остановка на одиннадцать лет не устраивала меня совершенно, снова считать дни от каникул до каникул – нет уж, увольте. Я пыталась разузнать все что можно про домашнее обучение, экстернат.

Ну что ты ревешь? Это просто машина. У нас с тобой тыща таких будет.

Такой неееээээт!

Два года спустя Окрошка вышла из школы, которая все-таки нагнала нас, подлая, пырнула из-за угла, и угрюмо спросила, глядя в сторону, не спросила даже – сказала.

Мы бедные, да?

Что я могла ответить?

Теперь мы были бедные. Да.

Кризис я кое-как проскочила – часть голосящих с перепугу киношников, конечно, отпала, но я точно знала: они вернутся, надо только потерпеть. Помада, презервативы и кино пережили саму Великую депрессию, обнищавшую деморализованную паству надо было кормить чем-то посытнее подорожавшего хлеба, так что буквально через несколько месяцев киномаховик заработал вновь. Эти месяцы мы продержались не на накопленном, а просто на неистраченном – привычка экономить, многолетняя, механическая, заставляла меня в любые тучные времена выбирать самые дешевые комнаты и самые неудобные рейсы.

Киношники и правда – вернулись, почти все. Но курс рубля упал, практически вдвое, и я не рискнула поднимать цену. Привычные ежемесячные тысячи евро ужались, как шерстяной свитер в кипятке, превратились из источника, который выглядел неистощимым, в бюджет, с которым приходилось считаться. Который приходилось считать.

Мы стали меньше ездить. Реже. Окрошка освоила соседние детские площадки, стала забывать английские словечки, путать страны, в которых была. В новом мире это не котировалось. Окрошкины ровесники хлестались великами и самокатами, игровыми приставками и дорогими развивашками. Я в “Дерево сказок” на ментальную арифметику хожу! А мне папа жып купил на электромоторе! Окрошкины рассказы про фьорды и живых всамделишных пингвинов выцветали, меркли перед чужими замками на Рождество и летними олинклюзивами. Она ничего не знала про отельные завтраки, бассейны и групповые трансферы. Модных игрушек у нее тоже не было.

Я думала, что это неважно, когда твоя игрушка – целый мир. Оказалось, это не так.

А потом меня в первый раз назвали на площадке – бабушка. Это твоя бабушка, девочка? Где она тебе такую маечку замечательную купила? Чужая мамаша, белобрысая, курчавая, молодая, наклонилась к Окрошке, приветливо осклабясь. Жопа лезла из ее спортивных штанов, как сырое тесто, – со всех сторон. Окрошка зыркнула непонимающе, посторонилась. В Москве она все чаще сутулилась и стала ходить немного бочком – как краб.

Оставьте ребёнка в покое, эй, вы. Я ее мать вообще-то.

Мамаша заохала, извиняясь, она была современная, толерантная и политкорректная, училась в маге на дизайнера, вот теперь в академе из-за Антона, да, Антон? ну ничего, на будущий год наш папа в академ пойдет, а мы с Антоном наконец доучимся. Вообще, он спокойный очень малыш, это потому что мы ему ничего вообще не запрещаем, ну, вы сами понимаете, все эти стрессы, вот меня мама, например, в угол ставила по поводу и без, так я теперь ее к своему ребенку вообще не подпускаю.

Я молчала, смотрела, как ее дебильный Антон сосредоточенно жрет песок из песочницы, и тихо надеялась, что он подавится кошачьим дерьмом. И что Окрошка ничего не услышала. Ну, или услышала, но не поняла. Не поверила, что это про меня.

Она и не поверила – ни в первый раз, ни во второй. Только в четвертый.

Нет, абсолютно ничего не помогло. Я купила модные джинсы, начала красить волосы, бегать по утрам и сбросила еще пять кило – до вызывающих пятидесяти пяти, о которых любая двадцатилетняя мамаша не смела и мечтать, все они были жирные, рыхлые, сырые, все не вылезали из смартфонов, все трещали, не затыкая намалеванные рты. Но мне все равно было сорок шесть. Потом стало сорок семь. И Окрошка пошла в школу. В самую обыкновенную, в соседнем дворе. На частную у меня уже не было денег.

И началось – все то же самое, не забытое, оказывается, просто заваленное грудами взрослых дней: линейки, завтраки, опоздания, нарастающий лязгающий визг, от которого хотелось заткнуть уши и присесть, как при бомбежке: ваш ребенок – совершенно несамостоятельный, неуправляемый, невоспитанный, невыносимый, звоню сказать, что поставила ей очередную двойку, вы действительно сами собираете ей портфель?!

Да, блядь! Собираю! И буду собирать!

Конечно, я выдирала ее оттуда, когда могла, по любым поводам и причинам. Писала записки, подделывала справки, отпрашивала, говорила утром: а давай сегодня никуда не пойдем? И мы не шли, шастали по квартире в пижамах, завтракали вчерашней пиццей, смотрели мультики,