Кот Блед - Марина Львовна Степнова

бок которой согревал бак для воды. Все было придумано и сделано изящно, умно, все помогало рукам, высвобождало время. Говорили, что владелец ресторана, купец Дерюгин, выписал ее аж из Англии, за немыслимые, по слухам, деньги. Но Кулёма деньгами не мерила, не умела. Ей нравилось, что печь была не только умная, но и красивая – по тяжелому железу вились, держась за лепестки, причудливые лилии, и каждое утро Кулёма выметала золу, смешивала графит с каплей скипидара и сперва натирала этот гладкий литой сад мякенькой, точно из детского волоса, вехоткой, а потом полировала сверху большой жесткой щеткой. Стальные части начищались наждачкой, а потом для блеска – парафином. И надо было еще отличить железо от стали, понимать, что к чему.

Кулёма понимала.

За печью, на тряпках, она и спала. В головах – сундучок. В сундучке – смена белья, платок нарядный (еще тятя дарил), стопка книжек да юбка суконная. Только дно и прикрыть. Так и жила. Ночью прикладывала то одну, то другую ладонь к печному боку, пила слабеющее тепло. Улыбалась. И начинала бормотать – тринадцать плюс три равно шестнадцать, и пятнадцать плюс один равно шестнадцать, двадцать три плюс семнадцать равно сорок, и тридцать семь плюс три равно сорок, девяносто семь плюс три равно сто, и восемьдесят три плюс семнадцать равно сто. Это была чудесная игра, четные числа никогда не подводили Кулёму, но всегда она засыпала, не пройдя и полпути до края числового ряда.

Да и был ли этот край? Кулёма верила, что да.

И там, в самом конце, ждал ее сияющий, многогранный, медленно внутри себя самого вращающийся Бог.

Печь была второй любовью Кулёмы, кроме чисел.

Третьей любовью был свет. Везде Кулёма находила свет. И везде свет находил ее.

Окно на полуподвальной кухне имелось всего одно – под потолком, только чужие щиколки считать. С осени до весны с утра до ночи готовили при полуслепой керосинке, которую Жюстиныч брезгливо называл “бздюха”. Свету от нее натекало еле-еле – только чтоб палец на шинковке не отхватить. Повара почитай на ощупь готовили. Но Кулёма знала, что в два пополудни солнце перевалит громадный желтый дом напротив, обмакнет лицо в маленький, перетянутый чугунной оградой сад, превратит в огненные зеркала оконные стекла и, проделав все эти сложные эволюции, положит ей на правую щеку длинную теплую ладонь. На серой стене над лоханями появится неровный прямоугольный лоскут света – дрожащий, слабый, ясный. Всего на несколько секунд. Только для нее одной. Но зато всегда. В любую погоду. В метель даже. В самый сильный дождь.

Явленное чудо.

Кулёма внеурочно распрямлялась, утирала мокрой рукой мокрый лоб. Улыбалась свету, бормотала благодарственно.

Экая дура. В стенку выпялилась и щерится.

Это Иван Митрофанович. Метрдотель. Крупный, холеный, плечи, чрево – все тяжелое, барское. Брови – чисто ласточка крылья развернула. Красавец. За то и держали. Характером только был сущее говно. Вечно всех шпынял, особенно Кулёму. А она и его любила. И официантов – всех по очереди, и тех, которые безымянные, на сезон. И самого буфетчика даже, но только летом, в солнечные дни, когда он перетирал льняным полотенцем бокалы, стаканчики, графины, и этот граненый радостный мирок пускал вокруг себя маленькую беглую радугу.

Вообще влюбчивая была – никакого спасу. Хорошо, что никто этого не замечал, – да и она сама тоже.

Корявая, коренастая, почти глухая, она не была для всех в ресторане не только женщиной, вовсе человеком. При ней скверно, по-черному бранились, хвастались бесстыжими кобелиными делами, надирались до поросячьего визгу, а Тимошка, самый молоденький официант, нежный, курчавый, словно подернутый весь золотистым пухом, как-то при ней дрочил, не нарочно при ней, конечно, но когда Кулёма, у которой вышел весь скипидар, наткнулась на Тимошку у кладовой, под лестницей, он не то что портки не поддернул, даже не отвернулся – и Кулёма, ахнув, зажмурилась и так, не раскрывая глаз, убежала. И долго потом вспоминала его застывшие, стеклянные, засахарившиеся глаза, быстрое – кулак словно размыло в воздухе – движение правой руки и детскую, дрожащую слюнку на подбородке. Через пару минут Тимошка вернулся, вытирая ладонь о штаны, Кулёма пригнулась испуганно, зыркнула, но он, посмеиваясь, прошел мимо лоханей, обдав ее молодым гладким жаром, подхватил поднос, заставленный селедками по-венски, прижмурился – эх, до чего же вкусно девками пахнет! – и под всеобщий гогот ловко, по-конькобежному клонясь то на левый, то на правый бок, заскользил в зал.

Кто-то толкнул ее в спину – и Кулёма снова оглянулась. Жюстиныч. Оттаял уже, только нос все еще красный, налитой, рдеет, прямо как лампадка. Губы шевелятся быстро – веселый, смеется, ничего не разберешь. Тож? Аааа! Нож! Показывает руками – какой, будто после рыбалки хвастает. Кулёма закивала быстро-быстро, полезла в ведро, выудила нужный, прополоснула для верности еще раз и еще. Протерла крепко фартуком. Подышала на лезвие и еще раз протерла. Старалась.

Если б не Жюстиныч – померла давно бы под забором. Спасибо – подобрал, обогрел. Жюстиныча она не любила – боготворила. Он был как тятя – но, слава тебе господи, живой. Рослый, костистый, густо- и черно-шерстяной – даже из-под поварской куртки лезла на кадык дикая, жесткая, вороная волосня, – он притворялся для пущей важности французом, картаво рычал, коверкая речь и рассыпая карррамбы. На ресторанной вывеске так выведено и было – повар из Парижа мсье Жюстин. Вранье. На самом деле был Жюстиныч выблядок, байстрюк, нагулянный мамашей не то с жидом, не то с цыганом. Она и сама не знала. А уж он и подавно. Вот кухарка мамаша его была знатная, прям чистое золото. При хорошем доме жила, все умела – от ухи до расстегая. Одна беда – легка была на передок, да и вообще легка: кругленькая, светлоглазая, теплая, как пригоршня озерной воды. Молчала хорошо, ласково, будто правда главное понимала, – мужики от этого прямо шалели. Она и не отказывала никому – то ли не смела, то ли правда понимала это самое главное. Как живот на нос полез – знамо дело, с чистого места погнали. Она на рынке потом пирожками с требухой торговала. Придумала перцу в начинку красного добавлять, чтоб тухлятиной не перло, и лепила не абы как, а сердечком. С утра за сердечками этими народ собирался, все разметали, сколько ни нажарь. Потому к обеду она уже с деньгами была, а к вечеру – пьяная. Еще троих после Жюстиныча не пойми от кого родила – и померла. От нее он и