Кот Блед - Марина Львовна Степнова

Чем она зарабатывала? На что жила?

Я не знаю.

– Что вы чувствуете прямо сейчас?

Старость похожа на сужающийся коридор. Ты идешь – сперва свободно, уверенно, ненадолго замирая на перекрестках и поворотах, заглядывая в заманчивые отнорочки, и отовсюду навстречу бросается радостный сквознячок, а в конце каждого коленца – яркое пятно приближающегося света. А потом свет гасят – одну лампочку за другой, захлопываются торопливо калитки, стучат затворы, невидимые рабочие, суетясь, закладывают проходы, толкаются, подносят кирпичи и цемент. Коридор становится у́же, и вот ты уже задеваешь стены плечами, цепляешься макушкой, смахиваешь с волос шершавый сор, пригибаешься, и никакого света впереди, никакого света, только шаркающие шаги в густеющей темноте и ясное понимание того, что сворачивать некуда, да и незачем, и ничего не случится, не изменится, не сложится – никогда ты не заговоришь свободно на чужом языке, не переедешь в другую страну навсегда, не сменишь профессию, не влюбишься так, чтобы рыдать от счастья в ночную подушку, не скатишься, вереща, по откосу к зеленой речной воде.

И даже не обнимает тебя теперь никто и никогда.

Потому что старость – это когда до тебя никто не дотрагивается.

Я так и не объехала земной шар. И никогда уже не объеду. Может, в этом виновата пандемия. Может, я сама.

Но не Окрошка – совершенно точно.

Я старела медленно и так долго, что устала сама. Сперва я доходила до бульвара и обходила его, маленький, лысый, дрожащий, три раза. Потом – два. Наконец – один. От этой скамейки до следующей. А потом – до той, облупленной, красноватой.

Все, не могу больше. И этого – тоже больше не могу.

Мам, это Баба-яга? А она злая?

Чшшш! Как ты можешь так говорить! Вам помочь, бабуля?

Нет, спасибо, я сама.

Сама я теперь доходила только до соседнего дома, до милой мелочной лавочки, приютившейся в бывшей двушке на первом этаже. Продавщицы, веселые толстые южанки, перекрикивались совсем по-птичьи. У одной были ресницы, как у Окрошки, – огромные, синие, такие, что тень на щеках. Завитки тяжелых волос. Бумажная медицинская маска. Запах свежих булок и подгнивающего лука.

Вам малака и хлебушка, мама?

Называла меня мама. За тем к ним и ходила.

А потом лестница, ведущая в лавочку, – три коренастых ступеньки – оказалась непреодолимой. И я осталась дома. Совсем одна.

Был какой-то перерыв между волнами и штаммами, на которые уже не хватало очередного алфавита – греческий и латинский были съедены в первые пять лет пандемии; сейчас, кажется, добивали арабский. Во всяком случае, в баннерах агитировали прививаться от штамма “нун”. Я не ходила по ссылкам – зачем? Пенсионеров прививали раз в год, в обязательном порядке, дома. В моем браузере была одна-единственная закладка. Я заходила туда каждый день. Тысячу раз – каждый день. Окрошкин метаграм. Что-то вроде старого инстаграма, но с новыми 7D-наворотами, которые я сразу же отключила, чтоб не мешали. Зарегистрировала меня там тихая скучная девушка-волонтер, приезжавшая раз в три дня, чтобы поругать меня за то, что я опять ела сырое пшено. Я же сварила вам кашу, Светлана Викторовна! И суп опять прокис! А ну-ка, давайте, вставайте, вам необходимо двигаться! Вот так, берите меня за шею, ножку вперед, теперь другую.

Не надо. Я сама! Сама топ-топ!

Я вызвала их, когда поняла, что больше не могу подняться и дойти до туалета. Страшно? Нет, почему же страшно, я знала, что будет так. Я была готова. И потом – они были белые, высокие, ласковые, с невидимыми почти лицами за огненно-бликующими щитками. Меня вынесли на улицу, и несколько шагов, до скорой, я видела закатное небо, вечернее, летнее, серовато-розовое, просторное, и ветки деревьев, придерживающие это небо, чтобы не заворачивалось по краям. В машине мне дали плед, который пах совсем как парижский – кошками и домом, и косметичку, пластиковую, твердую, с пандой на переливающемся детском боку, и я все пыталась справиться с тугой и тоже пластиковой молнией, но не могла, не могла, и снова не получилось, а потом скорая остановилась, но неба я уже не увидела, не успела, поехала на каталке по длинной, забирающей на восток кишке, сжимая злосчастную эту косметичку, и мне все чудилось, что мы вот-вот попадем в самолет, как раньше, как всегда, и я шарила по пледу, ища Окрошкину руку. Боялась, что она потеряется.

Ты не устала? Умница. Держись крепко!

Это не самолет оказался. Что-то вроде узкого светлого купе. Только совсем без окон. Капсула. Белые переложили меня на кровать, подоткнули плед, и я вдруг перепугалась: а интернет? Интернет тут есть, скажите, пожалуйста, интернет хороший? Один из белых кивнул успокоительно. Открыл подарочную косметичку. Положил мне на грудь. Они вышли – с тихим шелестением. С тем же шелестением закрылись двери.

Я нашарила в косметичке что-то брякнувшее, поднесла к глазам – мой браслет, парижский, подарок на сорок лет, с бубенцом. Пачка посадочных талонов – все, начиная с самого первого. Странно, на ощупь – не так уж и много. И еще почему-то гигиеническая помада для губ с ароматом арбуза. Окрошка обожала арбузы. Один год мы даже ездили за ними по пятам – несколько месяцев подряд. Коста-Рика, Чили, Бразилия, Ташкент, Херсон, Крым – еще не наш.

Измазывалась по самые брови, чавкала, раскачивалась, как раввин. Счастливо подвывала.

Лопнешь, Окрошка!

И пусть… На, ма!

Нет, нет, спасибо. Ешь сама. Хотя… Давай. Ты смотри – и правда вкусно!

Скоро ей будет сорок. Подумать только. Окрошке – сорок лет.

В метаграме у нее, кроме меня, тысяча двести восемьдесят шесть подписчиков. И семьсот сорок фотографий. Она выкладывает их утром и вечером. Точнее, это одна и та же фотография – вид из окна. Закат и восход. Каждый день. В одно и то же время. Вытянутая многоэтажка. Двор. Подъемный кран, перечеркнувший небо. Меняется лишь свет, время года да припаркованные машины. Иногда на снимке играют дети, идут какие-то люди.

Мне нравится думать, что Окрошка так путешествует.

Снято невысоко – второй этаж. Когда-то, вместе, мы тоже жили на втором этаже. Но что там было видно из окна, я уже не помню.

Свои собственные фотографии Окрошка не выкладывает, но время от времени, на вечерних снимках, я замечаю ее слабую тень на стекле, размытый неясный призрак, который я напрасно пытаюсь увеличить, но натыкаюсь взглядом только