Кот Блед - Марина Львовна Степнова

На бабах Жюстиныч с Дерюгиным и сошлись. В ресторане у Дерюгина держать женскую прислугу возбранялось настрого – во избежание блядства. Отец Дерюгина когда-то на хористках в своем же ресторане состояние спустил да в придачу еще и удавился, так что Дерюгин из долгов потом лет десять выдирался, только мясо клочьями висело. Поднявшись снова на пиве, он выкупил отцовский ресторан назад и завел в нем почти монастырский уклад. Сам жил бобылем на окраине Воронежа, не пил, не курил и даже кухарки не держал, питался из ресторана. Жюстиныч готовил ему отдельно – перетирал какие-то белесые супчики и, смачно харкнув в каждый судок по разу, отправлял Дерюгину на извозчике. Зимой – укутав в тулуп, а по жаре – в ведерке со льдом, чтобы не скисло. Сам Дерюгин в ресторане бывал пару раз в год, но содержал заведение отлично, денег не жалел, с Жюстиныча строго не спрашивал. Десять про́центов – не воровство, а честная доля.

Жюстиныч его в ответ ненавидел – Дерюгин не давал ему простору, не позволял развернуться до первого класса, чтоб утереть нос “Бристолю”. Чиновников мелких кормим, купчишек всяких! Жюстиныч смахивал со стола вскрикнувшие от неожиданности сотейники, вскидывал красные в черной шерсти кулаки, грозил не то Дерюгину, не то богу. Душа его просила стерлядей в шампанском, раковых супчиков, разноцветного похрустывающего граните. Но Дерюгин стоял насмерть: второклассный ресторан позволял ему сбывать чуть не все произведенное пиво по пятнадцати копеек за бутылку. Чистая публика пиво почти не пила и потому Дерюгина не интересовала. Он был не ресторатор, а делец. Православие, самодержавие, доходность. Жюстиныч по сто раз в день грохотал своими карррамбами, клялся, что уйдет, что в “Бристоле” ему тыщу в месяц обещали положить, – но не уходил. То ли трусил. То ли привык. То ли еще чего. Кто ж разберет?

Пока Кулёма возилась с ножом, Жюстиныч ушел собачиться с поварами – запороли вырезку, напластали вдоль волокон, я тебе дам хер с ними сожрут, паскуда, да насрать мне на гостей, мне на дело не насрать, ты дело свое уважать обязан! Кулёма потопталась у стола, как ярмарочный медведик. Картонка, которую принес Жюстиныч, стояла приоткрытая. Оттуда торчало мятое полупрозрачное ухо папиросной бумаги и пахло чем-то нежным, свежим, прохладным. Детским совсем. Кулёма никак не могла вспомнить, чем именно.

Вообще, Кулёма, как и все на кухне, почти не чувствовала запахов. Несмотря на общую, привычную, многолетнюю грязь, у которой Кулёма отвоевала только свои лохани да посуду, продукты всегда были свежайшие. Жюстиныч душу вытряхивал из поставщиков, лично, как бабу, щупал каждый кусок мяса, каждый рыбный бок – туго ли, упруго ли? – носом, что твой боров, зарывался в овощи и в зелень. Готовили в ресторане отменно, это тоже Жюстиныч блюл, каждого повара обучил сам, времени не жалел, себя тоже. За пересоленное или пригорелое таскал за виски, мог и в морду сунуть. А уж скалкой вдоль спины или полотенцем по жопе – это даже наукой не считалось. Каждое кушанье, готовясь, пахло изумительно – смуглые полукольца жареного лука, прозрачный рыбный бульон, сдобренный лавровым листом, на сливочном масле томленная осетрина, тертая с хреном слезоточивая редечка. Но вместе они давали оглушительную, тяжелую, плотную вонь, несъедобную, ошеломляющую, которая тяжело била каждого входившего по лицу, не давала дышать. Из-за вони этой все, кто работал на кухне, к вечеру становились размаянные, злые, мужики то и дело выскакивали на черное крыльцо покурить – и жгучий, рыжий на выдохе махорочный дым казался облегчением.

Но то, что было в картонке, пахло само по себе, словно пело тихонько ангельскими неслышными голосками.

Кулёма не выдержала, потянула папиросную бумагу.

Цыть! Куда?!

Она присела, чудом не напрудив под себя позорную лужу. Жюстиныч хохотнул, потрепал Кулёму по съехавшему платку, чмокнул в макушку. Потянуло водочкой, хорошим дорогим табаком, многонедельным крепким потом. Жюстиныч то месяцами не замечал Кулёму, то вдруг возился с ней, как со щенком: показывал, как раскрывать раков, румянить ровно картофельные дольки, хвалил за порядок – не голова у тебя, а чистое золото, как все устроила по уму, ты подумай! Жалко, что девка, я б тя до министра выучил, ей-бо! Кулёма прикрывала рукой кривоватую улыбку, жмурилась, тупила голову, стеснялась – и вот сказали бы жизнь за Жюстиныча отдать, отдала бы не думая.

Жюстиныч смахнул с картонки сползшую крышку, вынул что-то увесистое, похожее по форме на банку с медом, ловко распеленал – бумага шурхнула, сползла. На ладони у Жюстиныча сидела шишка. Очень большая, золотистая, вся в колючках. На макушке шишки торчали жесткие, будто нарочно стянутые в пучок листья. Кулёма косицу свою так собирала, когда в баню ходила.

Нежный, свежий запах усилился, словно ангельчики придвинулись и запели громче.

Вишь, зараза какая? Ананас! Дерюгин из самого Петербургу выписал! На банкет по случаю… хер пойми какому. Не помню. Купчишки собираются. На полторы сотни рыл банкет, и, вишь, ананас им подавай. Так я вот чего решил: мороженого им собьем, и в каждую креманку – ломтик этого самого ананаса. Чисто для аромату. Все одно пьяные будут, ни пса не разберут. Вот только хватит ли?

Жюстиныч покачал оснащенную ананасом ладонь, словно пытаясь взвесить.

Кулёма мысленно разъяла ананас на доли и машинально кивнула. Хватит.

Ангельчики перестали петь, зажурчали в голове, пробираясь через траву, не наклонишься, не заметишь, что тут ручеек, а руками разведешь – и вот он, с камушка на камушек прыгает. Потянуло холодком, беглой живой водой, и тятя, распрямившись, сунул ей пучок земляники.

Кто кланяться не любит, тот из лесу пустой придет.

Тятя говорил высоко-высоко, как птичка. Пищал почти. Чтоб она разобрала. В целом свете он один с ней так разговаривал. Старался.

Кулёма понюхала мелкие сухие ягоды. В раю так пахнет.

А не в лесу?

Что – не в лесу?

Надо кланяться?

Хорошему человеку и поклониться не грех.

А плохому?

А плохому не надо.

А как разберешь, который плохой?

Который чужое берет, вор, значит, – это самый плохой, хуже только которые убивают.

А за что убивают?

За-ради денег. Или со зла. Но за-ради денег чаще. И воруют за-ради них.

Так без денег плохо.

А ты своим трудом заработай.

А я смогу?

Тятя засмеялся-закашлялся, смахнул с носа светлую каплю и потянул Кулёму под березу, и сразу застучало по листьям, дробно, весело, так что и она услышала. Дождик! Грибной! Гриб теперь