Кот Блед - Марина Львовна Степнова

смеялись, и вдруг кто-то запел по-русски сильным, мягким голосом, почти без акцента: не слышны в саду даже шорохи, все в нем замерло до утрааааа. Всё действительно послушно замерло на секунду в драгоценной неподвижности, чуть покачиваясь, давая мне возможность полюбоваться и запомнить себя навсегда, – и вдруг задрожало, поплыло, поползло вниз, к сердцу, к сжавшемуся желудку, так что я впервые в жизни пожалела, что одна и некого схватить за руку и сказать – смотри, смотри, господи.

Как красиво!

Смотри!

Хлопнула дверь. Из ресторана, обогнав официанта, вышел запах кофе и горячего слоеного теста. Гортанно забормотали в переулке не то арабы, не то коты. Кораблик выплыл из кадра и исчез, унес с собой свет и длинный, как шарф, лоскут затихающей песни. Всё кончилось – нет, не так, всё кончалось. Просто раньше я не хотела этого замечать.

Я вытерла мокрые глаза, щеки. Рассчиталась. Встала. Улица толкнула меня в плечо, мотанула – бесцеремонно, как хамоватый прохожий. До отеля было пятнадцать кварталов пешком. Первый раз меня вырвало на углу пятого и шестого. Десятый – в номере, прямо на ботинки невозмутимого носатого доктора, как потом выяснилось – русскоговорящего кардиолога из Кишинева.

Боже, благослови румынский паспорт.

Потом меня рвало три месяца подряд – практически без перерыва.

– Вы о чем-то жалеете?

Когда у тебя нет ни подруг, ни родни, некому сказать: Свет, ну что ты, блядь, творишь? Эту функцию взяли на себя врачи, бесцеремонные московские боги, которые даже после щедро оплаченных счетов становились лишь самую чуточку любезнее. Возраст, аномально узкий таз, токсикоз, варикоз, неизвестно откуда взявшийся геморрой, а я-то была уверена, что у меня в заднице – шило. Псина, сутулая, тощая, немолодая псина – вот кем я в итоге оказалась.

Куда тебе рожать? – вопили анализы и эпикризы.

Я бы на вашем месте очень хорошо подумала, – качала красиво мелированной головой гинекологиня, глядя между моих растопыренных ног, словно адекватный ответ мог прибыть только оттуда.

Но громче и пронзительнее всего верещал голос внутри меня.

Как ты собираешься путешествовать беременная?

А с грудным младенцем?

Как тебе трансатлантический перелет с орущим двухлеткой?

Что ты вообще собираешься делать в дороге с ребенком, идиотка?

Дети в моем прежнем подвижном мире были объектом всеобщей ненависти: они истошно вопили на взлете и на посадке, колотили ногами по спинке кресла – причем сразу и спереди, и сзади, – капризничали, визжали и при любой возможности прицельно блевали – примерно как я, теперешняя. Хуже детей были только их родители – сплошь, как на подбор, нервные идиоты, которые то включали садистского строгача (сиди смирно, смирно, я сказала, не то этот дядя тебя заберет!), то, нырнув в наушники, пытались изобразить, что это не их приплод разносит сейчас очередной боинг, то в дружном отчаянии нападали на окружающих с криками: что вы хотите?! этожеребенок! Но по лицам их, смятым, измученным, было ясно, что все перечисленные варианты – та еще жопа.

Дети были откровенной обузой.

Я так не хотела.

Потому плакала, скверно спала, сомневалась. Отощала еще сильнее и покрылась уродливыми темными брызгами – словно какое-то доисторическое яйцо. А потом проснулась в луже черной густой крови – и, пока ждала скорую, совала в пакет кружку, смену белья, влажные салфетки (издевательская пародия на прежние радостные дорожные сборы), все думала осторожно, точно нащупывала в темноте скользкую ступеньку: рада ли я, что все кончилось? Что все снова будет как всегда?

Но все только началось. Меня положили на сохранение. В прямом смысле положили – лицом вверх – и запретили не то что вставать – шевелиться. Соседки по палате, такие же бессильные бракованные тыквы, целыми днями изнывали от скуки, а я наконец успокоилась. Не нужно было ничего решать, ни в чем сомневаться, надо было просто ждать – как в аэропорту, когда задержали рейс. В период освоения Африки я как-то провела семьдесят два (без малого) часа в стерильной зоне – размером чуть больше обеденного стола, – пережидая некстати вспыхнувший военный переворот, который вдруг, в одночасье твердым огненным шаром прокатился по извилистым глинобитным улочкам. Окон в стерильной зоне не было, как не было воды, еды, воздуха и, разумеется, туалета, так что о политическом и экономическом положении в стране можно было судить только по отдаленной и радостной трескотне калашниковых. От плотной войлочной вони и страха стягивало кожу – особенно почему-то на лбу и плечах, так что все мы – полтора десятка осажденных белокожих бедолаг – непрерывно чесались, а одна тетка, толстая, липкая, как финик, несколько часов надсадно, на одной ноте, выла, пока не получила наконец от меня люлей и не заткнулась.

Пить все это время приходилось мочу. Те, кто не решился, угодили потом в госпиталь, под капельницы, – когда нас вывезли, конечно. Я – решилась. Как и та малахольная тетка, кстати. Выживание, в отличие от цивилизации, – это эволюционный механизм. А цивилизация – жалкая пленочка, патина на этом механизме. Это не я придумала, а Сойфер. Цитата из последнего фильма. После его смерти я честно попробовала посмотреть все – и не осилила. Редкостная хрень.

По сравнению с африканским приключением отделение патологии выглядело вполне привлекательно. Вайфай, конечно, был говенный, зато до розетки я дотягивалась сама. Я даже продолжала финансово выпасать своих киношников! Тяжело было только никуда не двигаться – непривычно. Но я насобачилась путешествовать мысленно – и шаг за шагом, фоточка за фоткой прошла всеми прежними дорожками и напланировала новых. Натаскала с мамских форумов лайфхаков по грамотной адаптации младенцев ко всем видам транспорта, включая гужевой. Но – несмотря на грозно пухнущий живот – совершенно не верила в то, что все это происходит со мной. На самом деле. По ночам мне снились вокзалы, разноязыкие крики носильщиков, неразборчивые объявления по громкой связи, липкие автобусные кресла, дорожные сэндвичи в хрустящих пластмассовых треугольниках и бесконечно заворачивающая кишка, ведущая в огромный сияющий самолет.

Окрошка родилась 23 февраля.

Кесарево.

С днем Советской армии и военно-воздушного флота, товарищи!

Ура!

Говорят, первый год – самый медленный и сложный. Все ссорятся, разводятся, рыдают в ванной комнате, пустив из крана витую громкую струю, недосыпают, недоедают, ненавидят весь мир, ребенка, снова ребенка, самих себя. Вранье. Я радовалась с первой минуты, как только мне ее показали – заляпанную какой-то бело-кровавой кашей, головастую, смешно свесившую лапки-ласты. Это был самый потешный ребенок в мире. Ей-богу, никогда в жизни я не хохотала столько, сколько в первые месяцы Окрошкиной жизни. Она пукала громче меня.