Житие преосвященного Смарагда - Владимир Александрович Кораблинов

его, гладила по голове, успокаивала. «Ну, что ты, что, дурачок, — говорила она, — чего испугался? Кто нас тронет? Мы тут с тобой на печке, а с нами Христос… Он, батюшка, нас с тобой никому в обиду не даст…»

И Никита успокаивался, и снова глядел, как мелькают проворные тети Лушины руки, как на глазах расцветают диковинные цветы.

Так прошла зима. Весной с фронта все чаще и чаще стали приходить хорошие вести, жизнь повеселела. Речка Сорока разлилась до самых холмов. Гуси, утки полетели. В саду земля стала голубой от подснежников. В старой скворечне над домом поселились говорливые скворцы.

Однажды тетя Луша привела серую, с черной спиной козу.

— Ну, детка, — сказала она Никите, — вот мы и с молочком! Возьми теперь хворостинку, да и стереги себе козочку, вон над речкой-то… Как славно будет!

И Никита стал стеречь козу.

По субботам Гликерия Ивановна ходила ко всенощной. В эти дни она являлась домой, каждой морщинкой своего добрейшего личика излучая сияние.

— Ну, — говаривала она Никите, — вот мы, голубенок, и дождались праздничка!

И, нарядившись в парадное свое серенькое, с белым воротничком платьице и пригладив непокорные Никитины вихры, отправлялась вместе с ним в церковь.

Все изменилось в жизни Никиты — город, дом, окружающие люди, — и только одно осталось без перемены: как и прежде, он аккуратно, каждую субботу, ходил в церковь. И оттого, что церковная обстановка была привычна Никите с малых лет и зажигала, вероятно, в нем какие-то искорки воспоминаний о том исчезнувшем мире, что все-таки подсознательно жил в нем, — в церкви он преображался: переставал морщить лоб, внимательно прислушивался к чтению и пению молитв, и в маленьких его глазках появлялось выражение осмысленной сосредоточенности.

Отчего же это происходило? Ведь разум-то еще пока дремал у него, и далеко еще было ему до выздоровления; ведь нехитрое дело — пасти козу — и то не сразу уразумел он. Так как же получилось так, что только в церковной обстановке он проявлял проблески во всем остальном отсутствующего разума?

Когда-то ученые-физиологи проделали такой опыт: долгое время собаку кормили по звонку, и она так привыкла к этому, что стоило в неурочный час позвонить в колокольчик, как у нее, несмотря на отсутствие пищи, начинала обильно выделяться слюна. Так и церковное богослужение, к которому Сергей Федорыч с малых лет приучил Никиту, — не являлось ли оно для него подобным звонком?

Во всяком случае, Сергей Федорыч недаром потрудился, воспитывая сына в религиозном духе: чем дальше шло выздоровление, тем усерднее тянулся Никита к церкви. Ему уже не хватало субботних и воскресных молений, он и в будни, если Гликерия Ивановна не была занята, тащил ее к обедне, к вечерне и неутомимо выстаивал длиннейшие службы.

Гликерия Ивановна, правда, и сама охотно ходила в храм, но делала это больше по привычке, механически, так же, как мылась по утрам или приветливо улыбалась, входя в палату тяжелобольных. Как же изумилась она, когда увидела такое необычайное рвение своего приемыша к тому высокому и таинственному, о чем она и сама-то имела очень смутное представление! Она разглядела в этом божественный промысел, некое знамение; Никиту же представила себе как божьего посланника, призванного наставить ее на путь истинной веры. Ведь уже не она Никиту, а он ее тянул в церковь бормоча косноязычно: «Тетя Луха, похли хкорей, опохдаем…»

Теперь они не пропускали ни одной службы. Всю неизрасходованную страсть свою вложившая в религию, в бога, Гликерия Ивановна стала ждать чуда. Когда Никита рядом с ней становился на колени и, не зная (а вернее, не помня) никаких молитв, шептал только: «Гохподи! Гохподи!» — она была твердо уверена, что чудо произойдет.

Она сказала об этом священнику, и тот посоветовал ей привести мальчика к причастию.

— Да как же, батюшка, причащать-то, — сокрушенно вздохнула Гликерия Ивановна, — когда мы его святого имечка не знаем?

— Это ничего, — сказал священник, — это мы сделаем.

Гликерия Ивановна стала готовить Никиту к причастию. Как могла, она объяснила ему, что за великое таинство ожидает его, что надо только поусерднее помолиться перед причастием.

— Давай, голубенок, вместе помолимся, — сказала она и, став на колени перед образом, начала громко читать: «Верую во единого бога отца-вседержителя, творца неба и земли, видимого же всего и невидимого…»

Молитва была длинная. Никита послушно опустился рядом с ней на колени и усердно забормотал свое: «Гохподи! Гохподи!»

А утром у поздней обедни Никита был причащен. Гликерия Ивановна подвела его к амвону, на котором, одетый в золотую ризу и с золотой чашей в руке, стоял священник.

— Причащается раб божий, имя его же ты, господи, веси! — сказал он и, зачерпнув красивой ложечкой вина из чаши, строго приказал: — Открой рот! — И влил в разинутый Никитин рот немного тепловатого красного вина. Шелковым лиловым платком дьячок вытер Никите губы и дал еще отхлебнуть из блестящего ковшика.

Здесь же, у амвона, срывающимся от волнения голосом, Гликерия Ивановна спросила Никиту:

— Ну, как же тебя зовут, голубенок? Скажи, детка, нам свое святое имечко…

Все ждали чуда. А Никита вдруг заробел, уткнулся в тети Лушино плечо и хрипло прошептал:

— Еще сладенького хочу!

Гликерия Ивановна покачала головой. Чуда не случилось.

…Между тем время шло да шло. По стране прогремели салюты в честь победы, в садах расцвели яблони, и наступила мирная жизнь. Сразу все повеселело: в клубах пошли танцульки, на бульваре — гулянье, из раскрытых окон домов неслись разудалые песни.

В больнице стали часто показывать кино. Пока шла война, Гликерия Ивановна не очень-то жаловала это развлечение. «Это что ж такое, — ворчала она, — на позиции сейчас, может, люди погибают, а мы, изволь радоваться, хаханьками забавляемся! Тут вот поглядишь на него (она указывала на Никиту) — сердечко с горя да с жалости заходится, что за веселье…»

На Никиту, действительно, жалко было смотреть. Медленно подвигалось его выздоровление. Он, правда, уже не гугнявил, слова произносил чисто, и даже внешне похорошел. С его лица окончательно сбежало неприятное идиотское выражение, проблески памяти стали появляться все чаще. Что же касается чтения и письма, то они по-прежнему оставались для него темной водой. Однако врачи говорили, что выздоровление придет, что память вернется к Никите со временем и что какой-нибудь толчок извне, который, разумеется, трудно предвидеть, может послужить началом его полного выздоровления. «Побольше развлечений, — в один голос говорили врачи, — как можно больше развлечений!»

И Гликерия Ивановна стала развлекать Никиту. Она рассказывала ему сказки, жития святых, читала вслух евангелие — единственную имевшуюся у нее в доме книгу, а в хорошую погоду гуляла с ним