Житие преосвященного Смарагда - Владимир Александрович Кораблинов

жив, всепожирающий огонь войны пощадил его, в этом виделся как бы знак воли божьей. И в тысяча девятьсот сорок шестом году Сергей Федорыч Авсенев приехал в небольшой монастырек на Киевщине; после полугодового послушания принял постриг, наименовался Смарагдом и, скрывшись под черной мантией и клобуком смиренного инока, навсегда ушел из шумного, деятельного и беспокойного мира.

Никита

В суровое военное время события иной раз с такой быстротой разворачивались, что мирные, не привыкшие к войне люди, ставшие участниками этих событий, не всегда отдавали себе отчет — что же, собственно, происходит вокруг. Обостренное воображение часто рисовало происходящее в искаженном виде, а парализованное страхом сознание — бездействовало. Так возникали, ложные сведения и путаница, приводившие сплошь и рядом к очень печальным последствиям.

Примерно такая история произошла и с Сергей Федорычевым знакомым, который написал ему о гибели жены и сына. Известие было ложным.

Этот человек (его звали Абрам Львович), врач, преподаватель того медицинского института, в котором, работал и Сергей Федорыч, в самом деле ехал в одном вагоне с Сонечкой и Никитой. Абрам Львович был одинок. Когда стало известно, что институт эвакуируется, он предложил беспомощной Сонечке свои услуги и, действительно, очень помог ей в хлопотливых дорожных сборах. Тем более, что Сонечка совсем растерялась и ничего толком не делала, а все лишь плакала да крестилась и, плача, крестила своего Никитушку, уговаривая его хорошенько молиться, чтобы господь их не оставил своею милостью. И Никита, приученный отцом к молитве, вместо того чтобы помогать Абраму Львовичу сколачивать ящики и укладывать в них необходимый домашний скарб, сидел с матерью на чемоданах и шептал: «Не остави мя, господи, по велицей милости твоей…»

Наконец, с горем пополам, все было уложено и погружено, и четвертого июля 1942 года поезд, в котором эвакуировались работники медицинского института, тронулся.

Это произошло вечером, после беспокойного и даже страшного жаркого дня, когда немецкие бомбардировщики четырежды пролетали над городом и четырежды грохотали разрывы тяжелых авиационных бомб. Город горел со всех концов.

К вечеру бомбежка утихла и лишь черные гривы дыма развевались над милыми, знакомыми с детства, домами. И, точно для того, чтобы подчеркнуть все безобразие, всю отвратительную сущность происходящего, над миром расцвел изумительной красоты закат. Серебряная луна показалась на востоке. В клочьях тяжелого дыма она то сияла, то меркла.

Поезд несся под уклон, громыхали на стрелках колеса. Схоронившиеся в пыльной зелени, мелькали домишки пригорода, тревожно ревел паровоз. Но вот вырвались на простор — и справа, и слева распахнулись зеленые луга, река сверкнула лунной дорожкой, вольный ветер запел, — и вдруг всем этим сбившимся в тесной теплушке, измученным людям показалось, что весь ужас, который они испытали, остался позади, что, как дурной сон, надо скорее забыть его, что вот перед ними — чистая даль, просторная Родина, луга, лунная дорожка… и теперь уже ничего плохого ни с кем не случится, всем будет спокойно и хорошо… Как мать, раскрывала русская земля свои объятия, и люди, как дети, доверчиво и радостно приникали к ее груди. А тут еще поезд остановился перед семафором, наступила тишина, и в тишине этой, такой мирной, такой родной, где-то в лугах за речкой закричал коростель…

Секунду ли, минуту ли длилось это чувство — трудно сказать. Но вот кто-то оглянулся назад и вскрикнул: над брошенным городом стояли гигантские столбы пламени. Это рвались и горели баки бензохранилища.

Никита уснул сразу же, как только тронулся поезд. Привалившись к плечу матери, он спал тем глубоким и здоровым сном, каким спят все пятнадцатилетние дети. Утомленный дневной тревогой, он не видел ни великолепного заката, ни горящего города. Да он и снов, вероятно, никаких не видел.

Когда он проснулся, был уже день. Мать и Абрам Львович пили чай. Вместо стола у них был накрытый чистой салфеткой деревянный ящик с авсеневскими вещами, и оба они сидели на чемоданах. Вагон потряхивало, и крышка голубого чайника дребезжала. И оттого, что обстановка была необычайной, что в широко раскрытой двери вагона, точно в кино, стремительно проносились телеграфные столбы, кирпичные железнодорожные будки, шлагбаумы, деревья, поля с отдаленными селами и все это было щедро залито солнцем июльского утра, — Никите стало весело.

И он живо спустился с верхних нар, где были их места, поцеловал мать, и она повела его умываться. И это тоже было очень весело, потому что умываться пришлось над стремительно проносящейся пропастью: Никита стоял на самом краешке вагона, Абрам Львович держал его за пояс, чтобы не свалился, а мать, зачерпывая из ведра воду, поливала.

Но самое приятное было то, что от вчерашних страхов и тревог не осталось и следа. Люди уже привыкли к вагонной жизни и преспокойно занимались своими делами: один читал книгу, другой перебирал какие-то бумажки, седая женщина в очках штопала чулок, а три солидных старичка азартно резались в домино.

Умывшись, Никита сунулся было к чаю, но мать шепнула, что надо помолиться. Никите сделалось совестно молиться при всех, мать поняла это и указала ему глазами наверх, на их места. И Никита полез туда, забился в самый угол и, скорчившись там, помолился. Однако, молитва его была плохая: он то и дело оглядывался — не видит ли кто и не смеются ли над ним.

А поезд все мчался и мчался, с грохотом проскакивал через железные мосты, с перестуком проносился мимо станций и почему-то нигде не останавливался. И это тоже было очень весело.

Никита пристроился у себя на нарах к открытому люку и, не отрываясь, глядел. С ревом и свистом промелькнул встречный поезд. В нем ехали красноармейцы. Во многих вагонах играли на гармошке, в иных пели, но все так быстро проносилось мимо, что от гармошки и песен в Никитин люк врывалось только: гав! гав! гав! В одном месте проехали по большому селу с двумя церквами — белой, каменной, и серой, деревянной. Справа и слева были избы, поезд шел посреди улицы. За вагоном бежали, лаяли собаки, но стоял такой грохот, что лая вовсе не было слышно, и Никите смешно сделалось оттого, что собачьи пасти бесшумно открывались и закрывались. Наконец поезд въехал в тесное ущелье между двумя рядами красных вагонов и остановился. Прямо напротив дверей Никитиного вагона была платформа с обгоревшими «юнкерсами». Все столпились возле открытых настежь дверей, молча разглядывая закопченные железные трупы самолетов. С той стороны, где Никита глядел в люк, «юнкерсов» не было. И мальчик хотел было уже слезть с нар и присоединиться к стоящим у дверей, чтобы хорошенько