Житие преосвященного Смарагда - Владимир Александрович Кораблинов

В пору строительства этих новых многоэтажных громадин Сергей Федорыч окончил в родном городе медицинский факультет и женился на чудаковатой побочной дочери бывшего губернского архитектора. Архитектор этот был замечателен тем, что не признавал крахмальных манишек, сюртуков и шевровых башмаков, ходил в сапогах и косоворотке и считал себя убежденным толстовцем, то есть вместо мяса ел морковку, что, однако, не мешало ему иметь любовницу и прижитых с нею детей.

Сергей Федорыч рано остался круглым сиротой. Его мать умерла, рожая его, а отец — военный врач — погиб во время русско-японской войны. Пятилетний Сережа был отдан на воспитание в детский приют, где все было устроено на казарменно-монастырскую ногу. Там, например, очень ревностно соблюдали все, большие и малые, посты, вследствие чего даже постельное белье воняло прогорклым постным маслом. Этот запах остался в памяти Сергея Федорыча на всю жизнь.

Приютской детворе всячески внушали мысль, что в их горьком сиротстве единственная защита и прибежище — это бог. И у большинства, воспитанников было сильно развито религиозное чувство. Сергей же Федорыч особенно отличался своей религиозностью.

У него оказались отличные способности, и в тысяча девятьсот семнадцатом году он блестяще окончил приютское училище. Когда грянула революция, он считал себя уже вполне взрослым и самостоятельным человеком. Перед ним стал выбор: с кем идти? И он без колебаний решил: с большевиками, с Советской властью. В нем чрезвычайно развито было чувство добра и зла. И он пошел в Красную Армию и два года воевал, а в двадцатом, демобилизовавшись по ранению, приехал в родной город и поступил учиться на медицинский факультет только что созданного университета. Почему именно на медицинский? Да потому, что профессия врача показалась ему самой благородной: облегчение человеческих страданий, борьба с самой смертью — это ли не высокая цель?

Будучи на четвертом курсе, он сошелся с архитекторской дочкой. Они стали жить вместе, хотя общего между ними ничего не было, разве что природная доброта и кроткий нрав. Его Сонечка училась в художественной школе, ходила всегда перепачканной красками растрепой и очень увлекалась Сезанном. Впрочем, тогда все молодые художники увлекались Сезанном. И даже друг про друга говорили так: «Он пишет сезаннисто, а вот она — еще сезаннистей». Несмотря на постоянное общение с сезаннистами, Сергей Федорыч оставался равнодушным и к цвету, и к фактуре, и даже недолюбливал натюрморты, на которых изображались грязные скатерти, рыжие кувшины и огромная, величиной с арбуз, картошка.

Родив сына, Сонечка забросила живопись и принялась воспитывать маленького Никиту. Она обожала музыку и несколько лет училась даже у одного знаменитого, бежавшего из голодного Питера в их хлебный город, пианисту. Она стремилась и сыну привить любовь к музыке. Частенько, садясь к роялю, брала она на руки трехлетнего Никитку и играла для него простенькие, задушевные пьески. Тут-то, между прочим, оказалось, что Сезанн Сезанном, французы французами, а на душе-то свое, русское теплилось: ее любимым композитором был Чайковский. Чаше всего Сонечка играла маленькому Никите из «Времен года» — «Подснежник», «На тройке», «Косаря». И Никита, наморщив низенький лобик, внимательно слушал, а вернее всего, следил за ее проворно бегающими по клавишам пальцами. Ему нравилось быстрое чередование звуков, нравилась сама механика игры. И он очень любил, когда мать усаживалась на круглый, обитый зеленым бархатом вертящийся табурет и звала его к себе. Впоследствии он никак не мог вспомнить мать, ее лицо, ее голос, а вот руки, бегающие по клавиатуре, — помнил.

Пока не пришла пора Никите учиться грамоте, Сергей Федорыч мало обращал внимания на сына. Очень пристально он занялся Никитой с того дня, когда впервые, раскрыв букварь, показал ему черный кружочек, и сказал, что эта буква называется «О». С этих пор, как ни занят он бывал, как ни уставал на работе, всегда находил время поговорить с сыном, раскрывая в разговорах этих перед Никитой мир так, как видел его сам.

К этому времени Сергей Федорыч стал уже довольно известным в городе врачом, на редкость честным и самоотверженным. Для него никогда не оказывалось препятствием ни расстояние, ни темная непогожая ночь, ни малый гонорар, а было важно только то, что его ждет страждущий человек, которому во что бы то ни стало надо помочь.

И Сергей Федорыч весь отдался медицине, и хирургия была для него святым делом. Он стал работать в областной больнице — сначала рядовым хирургом, потом заведующим хирургическим отделением и в сравнительно короткое время стяжал себе такую славу, что к нему приезжали за советом и помощью не только из других областей, но даже из Москвы и Ленинграда. Он применил свои новые методы при оперировании злокачественных опухолей и написал книгу об этом.

Сергея Федорыча все знали в лицо, и ему очень часто приходилось отвечать на поклоны совершенно не знакомых ему людей, — каждый хотел выразить ему свое уважение. Да он и внешность имел такую, что его нельзя было не заприметить: широкоплечий, огромный, на голову выше других, с большой русой бородой и одетый не по-докторски — в простой грубошерстный пиджак, русскую рубаху и длинные, на манер охотничьих, сапоги. Бороду Сергей Федорыч отпустил после ранения, потому что левая щека у него была изуродована осколком. Борода удивительно хорошо шла к нему.

И вот этот-то человек младенчески-наивно, без малейших сомнений и оговорок, верил в бога, аккуратно ходил в церковь и носил на шелковом шнурке серебряный образок с изображением богородицы.

В пору его студенчества, в начале двадцатых годов, это было явлением исключительным. Молодежь тогда устраивала антирелигиозные карнавалы, на которых таскали смешные чучела попов и раввинов и эти чучела безжалостно сжигались на костре под залихватскую песню:

Долой, долой монахов,

Долой, долой попов!

Мы на небо залезем,

Разгоним всех богов!

Все студенты ходили на такие карнавалы, а если какие-то молодые люди втайне и осуждали подобные безбожные выступления, то виду не показывали, опасаясь, что это вредно отзовется на их житейском благополучии.

Сергей же Федорыч никогда не участвовал в карнавальных шествиях и не скрывал своего отвращения к ним. И он смело говорил о своей вере и не стыдился того, что носит образок. Больше того, он решительно осуждал товарищей за безбожие и даже уговаривал их (уж коли они действительно не могут верить) громогласными и кощунственными карнавалами своими не оскорблять чувства верующих.

Такой юноша в те годы был как белая ворона. И над всяким другим, конечно, смеялись бы, но Сергею Федорычу все прощалось: его уважали и любили. И так получалось потому, что он